Читаем Пироскаф «Дед Мазай» онлайн бесплатно
Ясно из подзаголовка, что эту книгу автор написал прежде всего для себя…
У меня и раньше были такие книги. «Лоцман», «Синий Треугольник», «Дырчатая Луна», «Топот шахматных лошадок», «Пять скачков до горизонта»… Книги, где я уходил к себе, в ту страну, где мне было хорошо с друзьями и на родных берегах. Туда, где меня понимали…
Эту книгу многие не поймут. Если и прочитают, то с кислым лицом и оттопыренной губой. Прежде всего — так называемые
— Ах, я купила эту книжку, прочитала четыре страницы, и они меня
В том, что автор повторяется, его стали обвинять в 1966 году, когда он в журнале «Пионер» после повести «Та сторона, где ветер» напечатал «Оруженосца Кашку». «Слава, ты опять об одном и том же! Сколько можно?»
Сколько существую, столько и можно. Потому что живу в мире, где живут рядом со мной девчонки и мальчишки с добрыми душами и верными сердцами. Порой они крепко страдают от «наманикюренных» дам (среди которых немало и существ мужского рода), но держатся…
Короче говоря, что касается большинства
Другое дело — ребята… У меня нет радужных надежд. Мальчики и девочки нашего времени с книгами дружат меньше, чем раньше. Но кое-кто дружит. И я думаю, что кто-нибудь из них прочтёт (или хотя бы пролистает) роман о Пироскафе. И, возможно, зацепится там за мысль, что жить на свете гораздо лучше, когда у тебя есть настоящие друзья. И когда есть свой «Пироскаф» — не обязательно старый пароход, а может быть просто любимая игрушка, книга или хотя бы поселившаяся в душе сказка… Если так случится, выходит, что я писал не зря…
Впрочем, я и так знаю, что не зря. Потому что у меня есть один верный и неизменный читатель (кроме меня самого). Это мой крепкий друг, третьеклассник Никита Петухов. Мы познакомились год назад в трудные дни киносъёмочной работы на дне знойного Тюменского лога. В первый час знакомства Никитка встал на цыпочки и шёпотом сказал мне в ухо:
— Владислав Петрович, я буду читать ваши книжки всю жизнь…
И читает.
Он стал и первым читателем рукописи о Пироскафе. И даже её первым редактором… Впрочем, Никитку и себя я здесь ощущаю одним человеком. Мы одинаково смотрим на мир, любим старые тополя, одуванчики, приключенческие книжки, сосновые кораблики и воздушных змеев. Мы даже родились почти в один день, в середине октября. А то, что я ухитрился сделать это на шестьдесят четыре года раньше, не играет никакой роли.
Осенью 2011 года моему другу Никите исполнится девять лет, и к этому дню я дарю и посвящаю ему уже отредактированную книгу «Пироскаф „Дед Мазай“».
Владислав Крапивин
Июль 2011 г.,
Тюмень
Героя нашей книги зовут Сушкин. В начале этой истории было ему девять лет с хвостиком. Вернее, с ба-альшим хвостом, потому что Сушкин к тому времени закончил третий класс. И вот однажды утром он, уже в штанах и рубашке, но ещё не умытый, лежал на кровати в пустой спальне и пытался вспомнить, что ему снилось ночью. Кажется, ничего не снилось. Зато гудели и чесались ноги. Гудели от затяжной футбольной игры на пустыре за детдомовским гаражом, а чесались оттого, что их накусали голодные вечерние комары. Теперь на ногах темнели длинные подсохшие расчёсы…
Но это ничего! В таких ощущениях была даже приятность — напоминание, что наконец-то пришло лето… Зато не было никакой приятности в голосе Капки Бутыриной, которая сунулась в приоткрытую дверь.
— Сушкин! Ты почему валяешься на постели? Это же не разрешается!
— А что разрешается? — зевнул он.
— Завтракать… Ты почему не пришёл в столовую?
— А что там? Наверно, опять жареная рыба с вермишелью.
— С капустой…
— Тьфу…
— Ох, какой ты при… ви… рдели…
— …редливый, — подсказал он.
— Ага… А почему не пошёл со всеми в зоопарк?
— Чего я там не видел? Было одно доброе существо, страус Феня, да и того уморили. Остались два облезлых попугая и плешивый верблюд…
— Венера Мироновна говорит, что ты… этот…
— Кто я?
— Ин… диви… дву…
— …дуа…
— Ага… лист. Вот.
— Сама ты «лист»! Банный. Прилипла, как в парилке к ж…
— Хулиган!
— К железному тазу… Чего надо-то?
— Мне вовсе ничего. Марина Егоровна велела, чтобы ты пришёл в канцелярию.
— Зачем?
— А я знаю? Она сама скажет, зачем… — объяснила Капка с ехидной ноткой.
— Даже на каникулах нет покоя… — Сушкин спустил с кровати ноги, нащупал ими растоптанные кроссовки, потянулся, поддёрнул комбинезон с куцыми клетчатыми штанинами. Обошёл на пороге Бутырину…
В канцелярию звали обычно для нагоняя за какую-нибудь провинность. Но Сушкин провинностей за собой не знал. Он лениво прискакал на второй этаж и стукнул костяшками в приоткрытую дверь.
— Здрасте. Вот, я пришёл…
Молодая симпатичная Марина Егоровна скользнула по нему бархатистыми глазами.
— Вижу, что пришёл… Сушкин. Почему ты такой помятый?
Он пожал плечом, отчего лямка с блестящей пряжкой съехала с плеча, он поймал её локтем. Набросил опять. Тронул у левого уха колечко. Вопросительно глянул на воспитательницу.
Марина Егоровна работала здесь недавно. Пришла на эту должность, в третью группу, вместо Галины Евгеньевны, которая отправилась в декретный отпуск — она собиралась рожать ребёнка (дело, сами понимаете, непростое, требует подготовки). Галину Евгеньевну не то, чтобы очень любили, но была она своя, привычная. А Марина — непривычная. Непонятная даже. То улыбалась и заигрывала, то злилась и кричала непонятно из-за чего. «Видимо, у неё мало педагогического опыта», — решила третья группа.
Сейчас Марина сказала без сердитости, но и без улыбки:
— Судя по всему, ты валялся на кровати…
Сушкин переступил, почесал левой кроссовкой правую ногу и сообщил, что не валялся.
Марина Егоровна прищурила подведённые ресницы:
— Честное слово?
— Честное слово… не валялся, а просто отдыхал.
— Да-а?.. От каких это трудов?
— От учебного года.
— Хм… по-моему, ты не особенно надрывался. В дневнике тройка на тройке и тройкой погоняет…
— По чтению пятёрка, — возразил Сушкин. — И четвёрка по физкультуре… И по пению…
— Ну, разумеется! Ведущие предметы!
— Чтение — ведущий.
— Чтение для тебя не уроки, а удовольствие. Потому и пятёрка
— Ну, естественно, — согласился Сушкин и опять почесал кроссовкой ногу.
Марина Егоровна за недолгую свою работу воспитателем ещё не привыкла к способности Сушкина спорить спокойно и без грубостей — так, что не придерёшься Поэтому не выдержала и придралась:
— Зачем ты носишь эту свою серёжку?
— Нравится, — сказал Сушкин.
— Чушь какая! Что здесь может нравиться?
— Вы же свои носите, — напомнил Сушкин.
— Но я… я женщина! А мальчики не должны!
— Почему? Помните в кино «Пираты змеиных лагун» юнгу с синими волосами? У него тоже было в ухе кольцо…
— Нашёл с кого брать пример!
Сушкин хотел ещё сказать про Феликса, но не стал. Все равно ничего не докажешь.
— А я ни с кого не беру. Я сам по себе…
— Ты всегда «сам по себе»… — Марина Егоровна замолчала, не зная, что ещё сказать (ну, мало же опыта…). Сушкин пришёл ей на помощь:
— Вы меня позвали просто так поругать или по делу?
— По делу! — обрадовалась она. — Да! Известно, что вчера ты проник на кухню, без спроса вытащил из холодильника молоко и пил прямо из бутылки!
— Я хотел со спросом, а тёти Клавы не было… Я разве виноват, что она куда-то провалилась? В рабочее время…
— Как ты рассуждаешь! Ты не имел права!
Сушкин убедительно объяснил:
— Такая жара была. Хотелось холодненького. Я всего два глотка. Жалко, что ли?
— Не жалко, а существует дисциплина… Если каждый начнёт лазать в холодильник… К тому же молоко ледяное! Схватишь ангину, а тёте Клаве придётся отвечать! Скажут: не доглядела!
Внутри у Сушкина щекотнулась смешинка:
— Но она же правда не доглядела. Несмотря на все камеры…
— Что за чушь! Какие камеры?
— Да ладно притворяться-то, — вздохнул Сушкин. — Даже первоклассники знают, что микрокамеры понатыканы во все щели. И что на воспитательских мобильниках виден каждый угол… Даже когда на унитазе сидишь, чувствуешь, как оттуда следят в четыре глаза…
Марина Егоровна постаралась возмутиться изо всех сил:
— Какой! Несусветный! Бред!.. Я сегодня же расскажу про него Венере Мироновне.
— Ладно, — вздохнул Сушкин. — А мне-то что делать? Молоко я все равно теперь обратно из себя не выдою…
Видно, здесь Марине Егоровне почудилась откровенная насмешка.
— Убирайся вон! — Она ухватила Сушкина за лямку, развернула на пороге и дала шлепка. А он развернулся к ней вновь, и… бедная воспитательница увидела перед собой совсем другого Сушкина. С этакой пружинистой обидой в глазах.
— Та-ак… — выговорил Сушкин.
— Что? — слегка растерялась воспитательница.
— Значит, руки распускаем, да? Вы не знаете разве, что детей нельзя трогать даже пальчиком? Весной приходила представительница Комитета «Законы детства». Рассказывала о правах школьников. Если какой-нибудь взрослый заденет ребёнка — это нарушение Всемирной Конвенции. Ребёнок должен подать в Комитет заявление. И этого взрослого… знаете что?
Марина Егоровна, кажется, знала. Но спросила с ехидным любопытством:
— Любопытно, что же?
Сушкин затолкал кулаки в карманы, покачался на расчёсанных ногах и прищурился.
— Если этот взрослый — воспитатель, у него отбирают воспитательский диплом. Можете работать дворником. И то не в детском учреждении…
— Ах, как страшно… — неуверенно сказала Марина Егоровна. И обрадованно спохватилась: — У тебя все равно нет свидетелей!
— Ха! — Сушкин, конечно, не собирался подавать заявление, но за шлепок надо было отыграться. — В каждой дырке камера. И все мотают записи…
Марина Егоровна, кажется, струхнула не на шутку.
— Подумаешь, чуточку хлопнули его… Если бы каждого взрослого наказывали за это, скоро все мамы работали бы дворниками. Потому что любая мама хоть раз в жизни даёт шлепка сыну или дочери…
Сушкин снова качнулся на тощих ногах и глянул на Марину Егоровну, как на неразумную дошкольницу.
— Сравнили! Это же м а м а! Она может, потому что она с любовью. Сперва шлёпнет, потом пожалеет…
— Ну… давай, я тебя тоже пожалею… — неуверенно предложила Марина Егоровна.
Сушкин сказал с грустной гордостью:
— Нет. Вы ведь это не от жалости, а с перепугу… Или… ой… — Сушкина осенила догадка.
— Что… «ой»? — пролепетала Марина Егоровна.
— Может быть, вы э т о меня не случайно?
— Совершенно случайно! — заверила его Марина Егоровна. — Я вовсе не хотела. Я нечаянно…
— Жалко… — опечалился Сушкин. — А то я подумал: вдруг вы решили стать моей приёмной мамой!
Марина Егоровна заморгала.
Сушкин склонил голову к плечу. Глянул, как прицелился.
— А что? По-моему, из вас получилась бы нормальная мама…
В самом деле! Молодая, симпатичная. Не злая. Иногда сердится, но не сильно и не надолго…
— Мы бы поладили, — сказал Сушкин. — А? И тогда… шлёпайте, хоть каждый день. Только не сильно…
Несчастная Марина Егоровна заегозила на стуле, будто хотела вскочить и убежать из-за стола.
— Согласны? — обрадовался Сушкин.
— Но… я не знаю… Это же серьёзный вопрос… Надо подумать… Хотя бы до завтра…
— До завтра можно, — согласился Сушкин. И тоже стал думать: вдруг и правда получится?
Думал весь день, а потом и ночью просыпался два раза. Утром, во время зарядки и завтрака, он все посматривал: не появилась ли Марина Егоровна.
Она не появлялась. А к обеду стало известно, что Марина Егоровна срочно уволилась и тут же уехала из Воробьёвска. Третья группа опять осталась без воспитателя. А Сушкин — без радужных планов на будущее. Словно вылили ему на голову из бутылки холодное молоко.
Как все детдомовские ребята, Сушкин, конечно, мечтал о маме. Своей мамы он не помнил, с младенческого возраста жил в Доме малютки, а потом в детских домах. Ну, жил и не считал себя несчастным, потому что не один такой. Однако, разумеется, завидовал тем, у кого н а с т о я щ и й дом и н а с т о я щ а я мама. И порой думал: «А вдруг…» Такое «вдруг», хотя и редко, но случалось. Появлялись улыбчивые тёти и дяди, выбирали среди здешних девчонок или пацанов себе ребёнка, увозили в свой дом… Так увезли Славика Семёнова, с которым Сушкин дружил во втором классе. Не хотелось им расставаться, Сушкин потом несколько вечеров подряд мочил слезинками подушку. А после решил, что больше не станет заводить слишком крепких друзей. Чтобы потом не горевать…
А на то, чтобы его кто-то взял к себе, как Славика, Сушкин и не надеялся. Кому он нужен такой? Славик был белокурый, кудрявый, улыбчивый, а он, Сушкин… Иногда говорили, что похож на тощего зайца. Два больших передних зуба со щёлкой выдавались из-под губы, бледно-голубые глаза порой косили (если он сердился или волновался). Уши, правда, не длинные, как у зайца, но большие и оттопыренные. Сушкин прикрывал их прямыми белобрысыми прядями. Из-под левой пряди торчал кончик уха с золотистым колечком.
У колечка — особая история. Она случилась из-за имени Сушкина. Вернее, из-за фамилии.
Сушкин — это фамилия. Он требовал, чтобы его звали только так. Потому что имя Сушкину ужасно не нравилось. Оно казалось громоздким и чересчур старинным:
Везёт же другим ребятам: Серёжам, Вовкам, Славикам, Валеркам! А тут… «Мальчик, как тебя зовут?» — «Ф… Фома…» — «О-о, какое редкое имя!..» Взрослым нравилось добавлять к этому имени слово «неверующий». Мол, в давнее время жил человек Фома, который ничему и никому не верил, со всеми спорил. Об этом сохранились легенды. И если Сушкин с кем-нибудь заводил спор, сразу: «Ну, оно понятно, почему он
Ещё в первом классе Сушкин пытался доказать старшей воспитательнице Венере Мироновне, что в списке с его именем случилась ошибка. Конечно же, там было написано не «Фома», а «Рома», просто принтер случайно отпечатал у буквы лишнее колечко.
Венера Мироновна — сухая дама с поджатыми губами — разъяснила, что Сушкин не прав. Имена в документах пишутся полностью, и в списке значилось бы не «Рома», а «Роман»…
— Поверь мне, Фома, я права…
Если Венера Мироновна считала себя правой, переубедить её можно было только документом, подписанным у большого начальства. А где Сушкин мог взять такой документ? И он долго дулся на старшую воспитательницу, хотя она несколько раз пыталась погладить его по голове. Он сердито уклонялся…
А в конце первого класса случился скандал. На выпускном утреннике читали стихи, и всем известная Зиночка Перевёртова (она часто выступала на концертах) продекламировала:
