Читаем Пятая камера онлайн бесплатно

Н.Ляшко

ПЯТАЯ КАМЕРА

I

- Слышь, Кривой, признайся, сколько на своем веку коней увел?

- Я? Что ты?

- Ну, ну, брось прикидываться: мы всё знаем. Говорят, ты колдун в коневых делах.

- Колдун не колдун, а коней со сто, а то и боле увел.

- И всё сам?

- Во первах с покойником батюшкой, царство им небесное, а опосля сам.

- И ни разу не попадался?

- Попадался, как же, только я из рук счастливо выходил.

- Все чистоганом рассчитывался? То глаз отдашь, то кусок уха, то клок волос.

- Было и это, как же...

- Оно и видно: ишь в какой блин лысину развезло!

Иной подумает, бог лба прибавляет, а это мужики выдрали.

- Было, драли, как же...

Усмешки Кузьки и Лотошника не нравятся Кривому.

Он умолкает и задумывается о доме. Пасека, небось, запущена, сад бурьяном зарос, яблони мальчишки палками пообтрепали. Эх, пройтись бы сейчас по своему садку, оглядеть все и махнуть с удочками на реку! В жару голавль жадно берет на кузнечика.

Вчера надзиратель принес три колоса ячменя и привязал их к веревке звонка на тюремном дворе. Ветер перекинется через стену, шевельнет веревку, колосья и дрожат, двигают усиками. Ух, аспиды, как научились мужику душу выматывать: вот, мол, гляди на колосья, думай, знай, что скоро жатва. Поля, косцов и вязальщиц будут обдувать ветра. Молодежь затянет песни, перепела будут подпевать. Эх! размахнуться бы косой-матушкой, но сиди вот, слушай ругань, жди. А чего ждать? Принесут поганый обед, а там придет вечер, сон, а завтра опять то же самое.

Больше всего Кривой боится, как бы жена не отдала сыну спрятанных денег. "Он подъедет, выклянчит. Сам бы взялся, чем зариться на отцовский хребет. Сынок тоже!" Эх, не таким в молодости был он! Ого! Отцу не удалось украсть лошадей, он сам увел бы их, чтоб отвести глаза. А от нынешних жди.

Эхо зудом напоминает Кривому о кражах, о погонях, о мужичьих расправах. Он мотает головой и плетется в угол камеры. Там сухой, чахоточный грек сдает карты.

За его руками следит белобрысый парень.

- Полтина, даму.

- В лоб, еще?

- Десятку, пятак очко.

- Рази-два, рази-два... еще?

- Рубель, восьмуху.

- Рази-два... моя... на что йдошь?

- Башмаки в три целковых.

Глаза грека мерцают, сухие пальцы шевелятся, как свечки. Белобрысый проигрывает ему башмаки, рубаху и пачку чаю. Голос и руки его дрожат, со лба катится пот.

"Сбрендил парень", - думает Кривой и озирается. Людей в камере много, а поговорить не с кем: одни попали в тюрьму случайно, другие и воровали, и грабили, и убивали, а нет в них ума, - умеют только в карты играть, потешаться друг над другом да вспоминать, как пьянствовали и гуляли с бабами.

Кривой идет к уткнувшемуся в книгу лысому Клочкову и бормочет:

- Что-то у мине, Егорыч, на душе не того...

Клочков отрывается от книги и говорит:

- Сказывается, брат.

- Что сказывается?

- А то, что крал ты, обижал людей.

- Поехал! - раздражается Кривой. - А скажи ты мине к примеру, у кого я крал, кого обижал? Чего ты мине голову грызешь, как дураку?

- Да ты стой. Коней уводил ты у богатых.

- А тебе жалко их?

- Не жалко. А продавал ты коней кому? Ага, вот и сидят безвинные, как я. Приводит мужик коня. "Купи", - говорит. Я и купил, а кабы знатье, что краденый, да бог с ним! Вот и взяли меня, ославили. Не обида это?

- Удивительно мине, - бьет себя по колену Кривой, - чего ты мелешь? Я коней разве продавал? Продать, думаешь, легко? На это голова нужна. Я только украдь, а уж там ее, голубушку, и выкрасят, и бумагу на нее добудут, а ты: "Продавал, обижал". Мое дело особое. И не про это я говорю. Душа у мине не на месте, а ты все свое...

Клочков закладывает в книгу палец и горячится:

- Ас чего она не на месте? Ты думаешь, украл, убеги вся- тут? Погоди. Сделал ты неправильность, вот она в душе и гнет свою линию. Пасека у тебя, сад, дом, веялка.

Этого без худа не нажить. Богачей не любишь, а сам беднее? Вот, и не спорь: ты уже старый, тоска заберет, помутнение найдет...

- Во-о, помутнение, ста-рый, - разводит руками Кривой. - Как пятьдесят годов с хвостиком, так и старый уже?

Раньше не по стольку жили. Тебе что? Сиди да читай.

А как я не обучен? Да и чего читать? Я и без чтения знаю.

Я, может, в тыщу разов правильнее другого, даром, что темный. Мине б из тюрьмы выйти, а там твое помутнение и не подступится...

- Подступится, раз спорченный.

- Ты только без порчи. Знаем мы вас: в книжку дуду-бу-бу, а подвернется краденая коняка, так давай, давай: рады дешевке.

II

Под вечер Кривого обжигает шопот соседей о чудесной арестантской молитве. Шепчутся о- ней коренастый парень, по прозвищу Обрубок, и длинный, убивший жену, мужик, которого в камере зовут Узколобом. От их шопота Кривого обмахивает запахом дома, свежеиспеченного хлеба, и он оживляется.

- А кто такую молитву знает? Рябой Кузька? Мм, чудно-о!

Кривой сдвигает брови: нет, не может Кузька знать дельной, помогающей арестанту, молитвы. Куда ему?

Он до пены на губах ненавидит конокрадов, всех задирает, у новичков отбирает последнюю копейку.

- Что-то мине не это. Вы вправду?

- А ну да! Давай возьмем, на троих дешевше выйдет. А?

- Неохота на пушку итти.

- На пушку? Ну, как хочешь, а мы возьмем. Кузька, иди сюда!

У изрытого оспой Кузьки вдоль щеки сизеет шрам.

Он идет так, будто собирается ударить кого-то и, не дослушав Обрубка, скупо соглашается:

- Можно...Сколько дашь?

- А пособит?

- Не ты первый.

- А ты почем за молитву берешь?

- Со своих не много: пять фунтов сахару и фунт махорки.

- Что ты? Где у меня такие деньги?

- Мерин моего деда лучше врал, да сдох.

- Да ей-богу, ты постой...

- Не выгодно стоять. Скупишься? - выпрямляется Кузька. - Хочешь, как сказал?

Кузька медлит немного и горячится:

- Не хочешь? Ну тогда семь фунтов сахару и два фунта махорки. Хочешь? А то еще прибавлю.

Обрубок потеет и соглашается:

- Ладно уж...

- Вот, в другой раз не брыкайся. Молитву получишь питом. Так?

Обрубок кивает, и Кузька зовет грека играть на семь фунтов сахару. Они садятся друг против друга на одеяло, Кузька, наклонив голову, не сводит глаз с мелькающих рук грека. Он играет осторожно, затем удваивает ставку, выигрывает раз, выигрывает два.

Пальцы грека двигаются медленнее, а голос Кузьки твердеет, звенит. Обыграв грека, он втягивает в игру других, выигрывает деньги, самодельную бритву, сахар, чай, обувь, белье, платье. Ему везет. Движения его точны и стремительны. Он будто не замечает, как сменяются проигрывающиеся, холодно спрашивает:

- Еще? На сколько? Что? Моя. На что играешь?

Ставь на кон... режь... моя... Чист? Или еще? Уходи.

В долг не играю. Не занимаю... Ты? Садись...

Возле него ворох вещей. Он обводит взглядом камеру и кричит:

- Кто еще? Налетай! Не хотите? Дело ваше, счастье наше.

Он щедро платит хозяину карт проценты с выигрыша, тут же выигрывает эти проценты, меняет казенное холщевое белье на только что выигранное вольное, надевает сатиновую рубаху, диагоналевые брюки, прячет деньги, в изголовье складывает вещи, закуривает и ложится на нары. Все глядят на него и шепчутся:

- Вот везло-то.

III

Арестанты гуськом ходят по выбитому ногами каменному кругу на тюремном дворе. Из-за стены им виден телеграфный столб и макушка побуревшего холма.

- Кругом арш! - командует надзиратель.

Арестанты оборачиваются и идут по кругу в другую сторону.

- О-о, гляди, гляди!

На холме появляется баба в розовой юбке и в голубом платке. Она из-под руки вглядывается в арестантов, срывает с головы платок и по-деревенски плачет.

- Эге, птица голосистая!..

- Чья это?

- Моя, - угрюмо говорит Обрубок.

- Покажи ей кулак: чего она распелась тут?

Обрубок машет жене рукой и свирепо шипит:

- Иди, иди отсюда!

Баба плачет громче и то скрывается за стеной, то выплывает из-за нее. Ветер треплет ее платок и доносит слова:

- Де-эточки-и малы-е-еэ...

- Э-э, чорт!

Кузьке тошно: однажды сестра вот так же причитала над ним. Он вспоминает родную хату, огород, грозит жене Обрубка кулаком и кричит:

- Замолчи, холерра!!

- Цыц, а то в карцер!

- А чего она ревет?

В дверях появляются начальник тюрьмы и старший надзиратель.

- Кто кричал? Ага, в карцер!

- За что?

- За то, что кричал.

- А ей можно? - указывает Кузька на бабу. - Воет, хоть картину с нее пиши.

- Ты разговаривать? В карцер!

Надзиратели волокут Кузьку в тюрьму, и вскоре из окна полуподвала вырывается гул шагов, брань, треск захлопываемой двери и крик:

- Остынь!

- Ладно, остыну! - из карцера кричит Кузька и ухарски запевает:

Двор широкий, нету кочек,

Зато много одиночек!...

Январь-февраль-март-апрель,

Январь-февраль-март-апрель...

Надзиратель выносит лесенку, взбирается по ней к окну карцера и запирает его на толстую железную заслонку:

- Пой, хоть лопни!

Нету счастья, много горя,

Конвой ходит в коридоре...

- Эх, отведет Кузька душу! - с завистью говорит Лотошник. - В камере не распоешься, а в карцере можно.

На соборе часы били,

Нас в окружный выводили...

А баба все причитает и взмахивает руками. Платок ее то касается земли, то взлетает. Обрубок глядит в землю.

Присудили не надолго

Разольется пять раз Волга...

Лотошник хочет подхватить припев, но грек дергает его за рубаху и молит:

- Ны пой, Васа: карцур заберут, а меня таска, со таска. Как одын камара останусь?

- Попеть хочется, - оправдывается- Лотошник.

- Таска меня...

- Ну, не буду, не буду. Экий ты...

- Кончай прогулку!

Обрубок косится на плачущую жену. Арестанты гуськом скрываются за дверью и уносят в камеру хриплый плач и веселый припев Кузьки:

Январь-февраль-март-апрель,

Январь-февраль-март-апрель...

IV

Молнии золотом оплескивают тюрьму. В камере нечем дышать, а грек лежит под суконным, бушлатом, стучит зубами и бормочет:

- Бура, гароза, гароза йдот.

С воли доносится скрип тяжело нагруженной телеги.

- Хлеб с поля везут, -мечтательно бормочет Кривой.

- Молчи ты о своем поле!

- В такую пору на лошадей ходить хорошо, -говорит конокрад Усов. -Сядешь при лужке, в лесочек, рявкнет гроза, снимаешь с лошади путы, садишься на нее, на голубушку, и гонишь. Не догонят.

- То-то тебе ногу выкрутили. В грозу все воровал?

В окна врывается ветер, кружится по коридору и гудит в отдушниках. В нижнем этаже с дребезгом захлопывается окно. Вспыхивает молпия, грохочет гром, по крыше барабанят относимые ветром капли дождя. Арестанты забываются," а грек ловит ртом воздух, ерзает головой по подушке, вскидывает к сверкающим молниям руки и в отчаянии хрипит окну, грозе и богу:

- Бей, убивай, не надо болшь... Ну, бей! А-а-а... Бей, проклятий! Не хочу...

Клочков сползает с нар и спешит к греку:

- Ты что это? Слышь, молчи. Не надо так. Кого клянешь? Кончина, поди, подходит к тебе, а ты чего? Ты призывай бога, молись. Как не умеешь? Я научу, слушай...

Грек вскакивает на колени:

- Шито, малитва? слихал, слихал...

Клочков следит за его сухими руками, за вздрагивающим при раскатах грома лицом и шепчет:

- Христос разбойника простил, помнишь?

- Оторвись! - взвизгивает грек и зовет: - Куза, Васа, Васа!

- Да Христос с тобой, -успокаивает его Клочков и будит Лотошника: - Василь, Василь, греку худо, слышь!..

Лотошник глядит на окна и идет к греку:

- Чего ты?

- Васа, ты товарыш, Куза товарыш, как братья мои...

Помирать я...

- Зачем помирать? Вот выдумал.

- А Куза, позови Кузу, -тревожится грек.

- Кузя в карцере песни поет.

- Та, та! - кивает грек и указывает на Клочкова. - Эта пришел и сё самотрит, самотрит.

- Уйди, святой, -говорит Лотошник Клочкову и утешает грека: -Умирать успеешь еще. Отбудешь арестантские роты, я отбуду каторгу, ахнем с тобою дельце и подадимся в Персию инжир есть, поправляться. В твою Грецию махнем. Выпей воды.

- Та-та-та... сё, сё Хроций, Хреций...

Грек роняет чайник, комкает рубаху и царапает сведенными пальцами грудь. Лотошник видит на его гуоах красную пену, ютдается к двери и стучит в нее:

- Фельдшера! Фельдшера!"

Камера оживает, в коридор врывается гул шагов, щелкает замок, и на пороге появляется старший:

- Кому тут фельдшера?

- Человек помирает, -отвечает Лотошник. -Не ищи приключения.

Старший трогает грека за ногу:

- Попандуполо, слышь? Попандуполо...

Веки грека обнажают белки, смыкаются и дрожат, как на огне.

V

Кривой решил подслушать молитву Кузьки и борется с дремотой. Вместе с ним крепятся парни, поранившие в драке стражника, два крестьянина, которым на базаре в сдаче кто-то всучил по фальшивому полтиннику. Кузька видит это и ярится. Дурачье! Двенадцать лет тому назад его самого одурачили этой молитвой. Сколько вытерпел он с тех пор! Его били в сыскных, на базарах и ярмарках, в волостных правлениях, в участках. Били все, у кого была сипа, били кулаками, камнями, ножнами шашек, ключами, нагайками. Били словами, намеками на правду, справедливость и закон. Десятки раз допрашивали его, четыре раза судили. И ни один судья не узнал в нем Кузьку Хмару, бывшего батрака, который крал и чувствовал, что погибает, шел на кражу и мечтал о том, что вот он украдет, купит за Кубанью земли, женится, будет сеять хлеб, драть в горах диких пчел, ходить за форелью. Ведь в миллион раз лучше пахать, сеять, чем воровать, быть в руках полицейских, сыщиков, приставов, урядников, скупщиков краденого, надзирателей и начальников тюрем. Это петля, могила. И не убежать от них Кузьке: оплела паутина неудач, суды, надзоры. Нет, не жить ему за Кубанью, не есть своего хлеба!

Кузька закрывает глаза и думает: "Игру бы хорошую затеять, что ли". Хорошо выигрывать, глядеть на взволнованные лица, притворяться спокойным и быть скупым на слова. Быстро летит время, в виски стучит, голос любовно, как горец лошади, шепчет в уши: "Не горячись, тише, тише", - и вдруг гаркнет: "Несись, по кушу, по кушу! Так! Так1 Еще!" И опять ласково шепчет: "Ша-ша, тихо, тихо, сорвешься". Кузька поднимает голову, зовет Обрубка в угол, садится рядом с ним и шепчет:

- Ну, запоминай: "Шла матушка Марья, шла и приустала, легла и приуснула, и снился ей сон. Над рекою Иорданью жиды Христа распинали, терновый венок надевали, с подножки кровь проливали. Вставала матушка Марья, рыдала, к земле припадала: кто мой сон трижды вспомянет, будет избавлен от пытки и всякой напасти.

Аминь". Понял?

- А как не. Ладная молитва.

- Ну, только никому чтоб, а то не поможет. Шепчи за мною: "Шла матушка Марья"...

- "Шла матушка Марья", -повторяет Обрубок и трогает Кузьку за руку: - Слышь, как же это: божья матерь, а Марья!

- А тебе что за дело?

- Да ведь Марья-это баба какая-то, а тут молитва.

Кузька щелкает Обрубка по лбу:

- У тебя тут что, мякина?

- Не мякина, а нету в молитвах про Марью. Да чего ты сердишься? Я к тому, чтоб молитва пользительнее была. Ну, "Шла матушка Марья..."

- "...Шла и приустала, легла и приуснула..."

VI

От тоски проигравшийся Кузька придумал злую забаву: добыл лист бумаги и, собрав арестантов, полушопотом объявляет им:

- Ну, ребята, начинаем любовь крутить, но тес, а то...

- С кем крутить-то?

- С Сенькой.

Сенька, трусливый вор, выдал кого-то, сидит в одиночке и не выходит на прогулки.

Кузька карандашом пишет ему от имени арестантки Насти записку. Узколоб глядит ему под руку и с усмешкой читает:

- "Сеня, ягодка, увидала тебя у окошка и без плачу писать мне нельзя. Так прямо слеза и заливает..." Ловко...

- Не мешай.