Читаем Пьяные сны онлайн бесплатно

Annotation

Зарин Андрей Ефимович

Андрей Зарин

Пьяные сны

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

XII.

XIII.

Конец

Зарин Андрей Ефимович

Пьяные сны

Андрей Зарин

Пьяные сны

I.

Старые приятели

На Среднем проспекте в нижнем этаже громадного каменного дома, с незапамятных времен помещалась большая суровская лавка, под вывеской "Торговый дом Б. А. Архипова". Торговали в ней красным и суровским товаром; башмаками и галошами; галстуками и подтяжками; бельем монополь и разной галантерейной мелочью.

В ней работали два приказчика, Антипка, переходящий на положение Антипа Романовича, и двое мальчишек, Степка и Яшка. Сам же хозяин, Никандр Семенович Чуговеев, сидел за решеткой у своей конторки и, всегда мрачный, сосредоточенно думающий, только производил расчет с покупателями, совершенно не вмешиваясь в торговлю.

Невысокого роста, широкий в плечах, с рябым угрюмым лицом, рыжей жесткой бородой и холодными серыми глазами, приходил он в лавку, садился у конторки и сидел неподвижно, уставившись глазами в одну точку, пока оклик покупательницы не выводил его из этого состояния.

Он получал деньги, давал сдачу и опять погружался в свои упорные думы.

-- Чудной у вас хозяин-то этот, -- говорила какая-нибудь из старых покупательниц старшему приказчику, Авдею Лукьяновичу.

Тот неуловимо улыбался, слегка пожимал плечами и отвечал:

-- Малость есть. Неприучены к нашему делу. Случаем стали, после того, как дядюшка, Егор Кондратьевич, царство ему небесное, без детей и вдовы померли.

-- Так, так, -- кивала покупательница, -- и пьет?

-- Не без того, -- ухмылялся приказчик и громко произносил: -- еще чего позволите?

Но если бы он и все слова произнес также громко, хозяин, все равно не услыхал бы его слов, так глубоко он погружался в свои упорные думы.

Был тихий апрельский вечер. На улице было светло и жарко, отчего в лавке все казалось мрачнее и унылее. Меркнувший свет слабо пробивался сквозь тусклые стекла, и полки с товарами тонули в полумраке, а угол, в котором сидел Чуговеев за своей конторкой, совсем был затянут сумраком, словно серой паутиной.

Приказчики сидели на табуретках за грудами наваленных кусков ситцу и распивали третий чайник кипятку; мальчишки лениво собирали товар с прилавков, в углу за решеткой сидел Чуговеев в своей неподвижной позе -- и унылая тоска, как серая пыль, носилась в воздухе и оседала на все.

-- Никогда при покойнике такого не было, -- тоскливым шепотом сказал молодой приказчик дяде своему, Авдею Лукьяновичу, -- хоть голос слышали. И сам покрикивал, и засмеешься, и все такое. А теперь словно в глотке вязнет. Ей-Богу!

-- Мрачный человек, -- согласился Авдей Лукьянович, и быстро, отставив блюдце, поднялся из-за прилавка навстречу входящему в лавку господину.

Это был невысокого роста, изящный и стройный мужчина, лет 36-ти, с русой бородою и веселым открытым лицом.

-- Я новый комиссионер от Торонтона. С вас следует получить по счетам, -- сказал он и ловким движением раскрыл портфель. -- Вот ваш счет. Проверьте, а я зайду дня через два и тогда предъявлю доверенность!

Господин протянул Авдею Лукьяновичу сложенный лист и поспешно повернулся к двери, как вдруг раздался возглас:

-- Валентин Викторович! Какими судьбами! Вот встреча-то!

Приказчики и мальчишки не поверили ни ушам, ни глазам своим, когда услышали голос хозяина и увидели его, вышедшего из своего угла и идущего к посетителю с радушно протянутыми руками.

Тот быстро обернулся на возглас и вдруг испуганно отшатнулся.

-- Ты... Вы... -- произнес он растерянно и отодвигаясь в несомненном испуге, а Чуговеев, широко улыбаясь, остановился перед ним и заговорил весело и громко:

-- Я, самолично, Валентин Викторович, али не признал?

Тот, видимо, справился с своим волнением, протянул руку Чуговееву и сказал:

-- 10 лет! Много воды утекло. Как ты здесь-то?

Чуговеев тихо засмеялся.

-- А вот был же ты военным, а теперь в комиссионерах? Всяко бывает! Дядя помер и мне это по наследству досталось. Никандр и купцы! А? Чудно.

-- Если бы я знал...

-- И не зашел бы? А? -- опять со смехом сказал Чуговеев. -- Брось! То -- старое. Мало мы бражничали с тобою. Шабаш! Нынче не пропущу! Ты куда?

Приятель Чуговеева видимо ободрился.

-- Собственно, в твой магазин в последний! Домой собирался. В нумера!

-- Ну вот и отлично! Вместе вечер и ухлопаем. Вспомним то, что промеж нас хорошего было! Идем! -- И он с небывалою живостью бросился в темный угол к своей конторке, зазвенел золотом, щелкнул замком и через мгновенье вернулся в пальто и шляпе.

-- Лавку без меня закройте в девять! -- сказал он приказчику и ухватил под руку посетителя. -- Идем!

Еще мгновенье -- они мелькнули оба в светлом четырехугольнике двери и скрылись.

Младший приказчик только свистнул:

-- Видали, как наш развернулся-то! А?

Авдей Лукьянович только повертел головою.

II.

Дом у кладбища

Небольшой, двухэтажный деревянный дом, который унаследовал Чуговеев вместе с лавкой, стоял в конце Малого проспекта, сейчас за кладбищенским забором, перейдя Смоленское поле.

В нижнем этаже дома жили приказчики и мальчишки, а наверху помещались: сам Чуговеев в трех комнатах, и в большой кухне -- единственная прислуга, Лукерья Игнатьевна, или Игнатьиха, как ее звали по всему околотку.

Эта Игнатьиха, как дом и лавка, перешла к Чуговееву по наследству.

Высокая, здоровая баба, лет 42-х, с красным, как натертым кирпичом, лицом, она стряпала на всех обед или ужин и убирала комнаты, а вечером, как "молодцы" уходили вниз, оставшись в огромной кухне вдвоем с кошкою, ставила перед собою остатки ужина, доставала бутыль с настойкой и начинала пить, вспоминая свои молодые годы, подлеца Митьку, надругавшегося над ее девичьей любовью, строгую маменьку и умершего младенца.

Огромная кухня освещалась маленькой жестяной лампой; кошка сидела на теплой печке; Игнатьиха пила, разговаривая, то сама с собою, то с кошкою, то с разбойником Митькой и, наконец, засыпала, положив голову на угол или на лавку и редко когда улегшись на кровать. Керосин выгорал и лампа гасла.

Все затихало в доме, и только в крайней комнате, которую занимал сам Чуговеев, слышались еще: бормотанье, звон бутылки о край рюмки, изредка хриплый смех -- и далеко за полночь кладбищенский сторож видел свет в одиноком окошке и мелькающий на занавеске темный силуэт лохматой головы.

* * *

Молодцы из лавки гурьбой вошли в кухню Игнатьихи, и Федор Павлович весело сказал:

-- Ну, Игнатьиха, нынче ты одна голова в доме. Хозяин закурил!

-- А мне што хозяин, -- отвечала Игнатьиха, выставляя на стол глиняную чашку, -- я свое, он свое. Моего не выпьет!

-- Вы разное, -- засмеялся Антипка, -- он коньяк глушит, а ты сорок разбойников!

Когда все поужинали, напились чаю и ушли к себе вниз, Игнатьиха быстро перемыла посуду, вытерла стол и подмела пол. Потом захватила жестяную лампу и прошла в комнаты.

Там она приготовила хозяйскую постель, принесла прибор для еды и рюмку, принесла кусок вареного мяса, зажгла висячую лампу и вернулась к себе на кухню, где достала бутылку с зеленоватой настойкой, сняла с полки стаканчик, вынула из духовой чашку с едой и села к столу, набожно покрестившись на икону.

-- Вот и поем! -- забормотала она, нацедив себе стаканчик и быстро опрокидывая его в рот. -- За ваше здоровье. Ксс... ксс... ксс... и ты тут, шельма! На тебе, жри!

Кошка с тихим мяуканьем бесшумно спрыгнула с края плиты и мурлыча начала есть брошенный ей кусок.

Игнатьиха съела кусок и выпила еще стаканчик. Лицо ее раскраснелось еще больше, глаза засветились, и она, продолжая есть и пить, начала нескончаемый разговор сама с собою.

"Емельян теперь сватался; говорит: "сделайте такое мне одолжение". Нет, врешь, песий сын, я и одна поживу! Будет с меня разбойника Митьки и даже вполне достаточно! Простите, Емельян Фадеевич, никак не могу, потому знаю, что вы подлец и до моих денег добираетесь. Митька тогда, Господи, как убивался! А как надругался и рыло в сторону и драться зачал. Я ужо тебя еще встречу! Отлично встретимся! Я тебе тогда покажу! Я тебе зенки-то ногтями! Я тебе!!"

Игнатьиха вскочила с табуретки, дрожащей рукою опрокинула в рот шестой стаканчик настойки и стала грозиться кулаком кошке, которая с совершенным равнодушием вылизывала себе хвост...

В это время по чистой лестнице раздались грузные шаги, затем заскрипел ключ в дверях и в темную переднюю вошел Чуговеев, откуда неровным шагом прошел в свою комнату.

На лице его, всегда угрюмом, отражалось волнение: глаза горели, а губы кривились злой и насмешливой улыбкой.

-- Будет, будет! -- бормотал он, кому-то кивая, а потом, не снимая пальто и шляпы, сел посреди комнаты на стул и приковался взором к портрету девушки, что висел над кроватью.

-- Сам пришел! Чуял! -- бормотал он, беззвучно смеясь, и опять говорил, -- небойсь! Будет!

А в кухне Игнатьиха, припав к столу, горько всхлипывала и причитала:

-- Ангельчик мой светлый! И зачем тебя Бог убрал. Нешто ты дал бы меня в обиду. Маменька, и что вы со мной сделали!..

Кладбищенский сторож смотрел на одиноко светящееся окно и, качая головою, бормотал:

-- И скажи на милость, не спит! Сколько это он винища выхлещет!..

Утром, когда приказчики и мальчишки, поднялись в кухню, Игнатьиха с заспанным лицом уже хлопотала у плиты, а Чуговеев, мрачный, как всегда, вышел из своей комнаты и, кивнув в ответ на приветствия, сказал мальчишке:

-- Сбегай, Яшка, на двор, позови Корнея!

Яшка вылетел из кухни и загромыхал по лестнице, а Чуговеев вышел из кухни и прошел в холодный коридор который оканчивался ретирадой. У стены коридора стоял огромный деревянный ларь.

Чуговеев поднял крышку и заглянул в него.

В прежнее время в этот ларь складывали, вероятно, всякое добро, а теперь он был наполовину завален пустыми бутылками, тряпьем и костями.

Чуговеев опустил крышку и внимательно осмотрел его со всех сторон, а потом попробовал крепкую железную петлю и пробой для замка.

После осмотра он вернулся в кухню, где уже стоял кривой Корней.

Чуговеев взглянул на него исподлобья:

-- Вот что! Весна пришла, скоро жара будет и запах из ямы становится все сильнее.

-- Так что не вычищена давно, Никандр Семенович, можно послать.

-- Послать само собой, а купи ты ведро ждановской жидкости. Запомнишь? И мне сюда в коридор поставь. Сегодня же купи! Вот тебе деньги.

Он дал Корнею пять рублей и ушел из кухни.

-- Пьян, а учухал! -- усмехнулся Федор Павлович.

-- А то как же, -- сказал Корней, -- по весне завсегда самый крепкий дух.

III.

С пьяна

Чуговеев стал возвращаться теперь поздно и все ходил в коридор, ворочался там, хлопал крышкой ларя, и пьяная Игнатьиха на время прерывала свои монологи и пугливо прислушивалась к незнакомому ей шуму, но потом пьяные грезы овладевали ее мозгом, и она снова начинала свои беседы с Митькой и маменькой.

А на утро, придя в комнату хозяина, убирала пустую бутылку из-под коньяку, которую обычно кидала в ларь.

И вдруг одним утром весь мусор, что лежал в ларе, она увидела сваленным в угол коридора, а самый ларь запертым на висячий замок.

-- Не пойму, -- говорила изумленная Игнатьиха Корнею, -- и откуда он здесь взялся? Надо быть, во сне это я все убрала.

-- Вестимо во сне. Ты, чай, напьешься да таких делов переделаешь, что на тебе! -- ухмыляясь отвечал Корней.

-- Ох, милый, твоя правда! Истинная правда! Онамедни я проснулась, а у меня ковша нет. Туда-сюда, а он в поганом ведре, что с твоей ждановкой. Вот!

-- А ты пей больше!

-- Не могу иначе, -- с вздохом говорила Игнатьиха, -- без нее, проклятущей, повешусь. Вот те Христос!..

-- И душит хозяин теперь этой ждановской, -- говорил Федор Павлович Игнатьихе вечером за ужином.

-- Ой, душит! -- отвечала Игнатьиха, -- утром идет и льет; вечером льет; по коридору льет, милые!

-- Блажь нашла, -- усмехался Авдей Лукьянович.

Чуговеев был также угрюм и мрачен и также неподвижно сидел в лавке в своем углу за решеткой, но иногда вдруг оттуда раздавался его тихий смех да такой жуткий, что у Федора выпадал из рук аршин.

И каждый вечер он уходил из лавки до ее закрытия.

Сидит, сидит, потом молча оденется, буркнет: "лавку без меня закрой!" и уйдет.

-- Опять без компаньона пить будешь, -- говорил Федор Павлович Игнатьихе, приходя вечером на кухню.

И когда все уходили, она, справив свое дело, выставляла бутылку и стаканчик и сердито бормотала:

-- Мне до его тоисть накакого дела. Я сама по себе, он сам по себе. Мне покойник еще наказывал: пока, говорит, ты жива, никто тебя из этой кухни не тронет... То-то! Так и в завещании прописано. Ты да я, -- обратилась она к кошке, -- вот как! -- и опрокидывала первый стаканчик.

-- Пущай его слонов слоняет, мне што! -- продолжала она. -- Я ему не мешаю, а он мне. Ему што? Я за свои пью! Да! -- и она выпивала второй стаканчик. -- Коли бы не ты, мерзавец, -- обращалась она к невидимому Митьке, -- я бы может этого винища и в рот не брала, и ангельчик мой жив был бы! Ирод ты этакий, глаза бесстыжие! Встреться ты мне! -- она выпивала третий и четвертый стаканчик, начиная приходить в обычную ярость. Возвращение хозяина на время прерывало ее пьяные монологи, но затем виденья овладевали ее мозгом и она снова бредила до потери сознанья. И вдруг однажды случилось нечто необычное.

Как всегда заскрипел ключ в замке у входной двери, открылась и хлопнула дверь, и Игнатьиха ясно услыхала, что в прихожую вошел не один хозяин, а с кем-то, громко говоря ему:

-- Сюда, сюда! Тут у меня покойно. И выпить есть, и закусить найдем! Помнишь, как в школе! А?..

-- Великолепно! -- отвечал хозяину кто-то и они пошли в комнаты.

Игнатьиха на время даже отрезвела.

Никогда такого не было. Чтобы у хозяина и гости!..

Она приоткрыла дверь и стала прислушиваться.

До нее глухо донеслись голоса, громкий смех, потом словно спор, потом голос одного хозяина, все громче и громче.

И вдруг показалось ей, что кто-то крикнул да так-то страшно, а потом засмеялся, и будто она в гостиной сидит, на корточках, под киотой, и видит такое ужасное, отчего можно ума решиться.

Когда она очнулась, то лежала посреди кухни, головой у табуретки и Антипка толкал ее в плечо, сердито говоря:

-- Что ж это ты к сроку чая не сделала. Теперь из-за тебя нам на тощее брюхо!

-- Ох, милые, и что я видела! -- приходя в себя и дико озираясь, прошептала Игнатьиха.

-- Ты хоть с пола-то встань! -- сказал ей Авдей Лукьянович и, покачав головой, прибавил: -- пила ты допреж, а до такого не допивалась!

-- Ой, голова моя, голова! -- снова прошептала Игнатьиха, тяжело подымаясь с пола.

-- Что ж вы не идете лавку открывать, -- послышался голос Чуговеева и он остановился на пороге кухни.

-- Так, что Игнатьиху едва добудились, Никандр Семенович, -- бойко ответил Федор Павлович, -- без еды оставила.

-- Ум пропила! -- угрюмо сказал Чуговеев.

-- Ай! ай! -- истерически взвизгнула Игнатьиха и бросилась к двери.

Чуговеев метнул на нее злобный взгляд и усмехнулся.

-- Ишь, допилась! А вы уж, -- обратился он к молодцам, -- в лавке поедите. Авдей Лукьянович купит что надо!..

-- Идем, что ли! -- сказал Авдей Лукьянович, и все вышли из кухни.

Игнатьиха заспанная, растрепанная, красная, словно из бани, жалась в углу и испуганно таращила глаза на хозяина.