Читаем Петля онлайн бесплатно

Три сотни пассажиров толкались, отпихивали друг друга, расшвыривали чемоданы и сумки, рылись в поисках своего багажа. Никто из экипажа и аэродромной обслуги не позаботился о том, чтобы разгрузить забитую дорожными вещами нижнюю палубу «Ил-86». Впрочем, так это было испокон веку. Так называемая перестройка, теперь уже окончательно рухнувшая, ничего не изменила.

Полякова втянуло в бестолковые поиски. Он, как и прочие, локтями пробил дорогу к стеллажу, наметанным глазом увидел и цепко ухватил парусиновый портплед, выдавился по трапу в иссушающее пекло Центральной Азии. После ночного перелета его закачало. Свирепое солнце в безоблачном небе торчало прямо над головой. Жара обволокла и обессилила тело, приспособившееся к почти морозной погоде в Москве. Да и то сказать: летели пять часов, почти три тысячи километров, очутились совсем в другой зоне. Струйки пота побежали по спине, рубашка моментально взмокла. Он замедлил шаг по дороге к вокзалу. Спешить незачем: машина ждет наверняка.

— Олег Иванович!

Густой уверенный голос исходил из-под соломенной шляпы, сидевшей на голове подвижного человека среднего возраста с большим, словно пропитанным водкой носом. Встречающий вытер платком лоб и подчеркнуто приветливо протянул неприятно влажную руку.

— Приветствую вас в Ташкенте, столице новой суверенной республики Узбекистан. Пройдемте со мной, пожалуйста.

Неизвестный расплылся в широкой, похоже, искренней улыбке. Он испытывал явное удовольствие, громко произнося название новой, теперь независимой страны с двадцатимиллионным населением, которая только что возродилась после распада советской империи.

Поляков повел себя так, как от него ожидали, хотя и с плохо скрываемым раздражением. Он уже не был ни «мистером», ни «сэром», как приходилось в недавние времена. Однако он еще оставался «товарищем». С коммунизмом было покончено. Большевистский Союз не существовал, но многое от него еще сохранилось.

Пожимая протянутую ему руку, Поляков передернулся: он не терпел панибратства. Но на этот раз знал: предстоит пройти через провинциальную фамильярность, бесцеремонность и сдержаться. Первое впечатление от приезжего значило очень много в этом новорожденном, со своими обычаями государстве, где он раньше не бывал. Он едва волочил ноги, чувствовал себя измотанным и вовсе не хотел тратить силы на разговоры с человеком, у которого не хватило простого такта представиться гостю и взять его багаж.

Тот, в соломенной шляпе, не очень-то вежливым жестом предложил занять место на заднем сиденье «Волги», запаркованной на стоянке. Распахнуть дверцу не догадался, азиат. Поляков уселся, но лишь после того, как оглядел и привычно запомнил государственный номерной знак на черном потертом лимузине. Странно, подумал он. При всех предосторожностях и неофициальном характере моего визита — вполне легальный прием. Но опять-таки, я не в столице. Это Центральная Азия. Дикий Восток. Так сказать, задница прогнившей прежней «великой державы», где теперь вполне открыто правят пистолет и мафия, где правительство насквозь коррумпировано, где система осталась такой же репрессивной, что и при однопартийном руководстве, и столь же безжалостной, как и при коммунистическом режиме. Предстояло окунуться в мир бандитизма, родовых традиций, в среду тех, кто по-прежнему считал себя коммунистами, кто привычно ненавидел русских и, сбросив зависимость от них, процветал в недавно обретенной независимости.

«Волга» мчала Полякова по широким улицам, обсаженным тутовыми и ореховыми деревьями. Ехали молча. Спутник — или сопровождающий? — не проявлял никакого расположения, чтобы помочь приезжему смягчить переход от московских холодов и столичной суматохи к размеренной, политически рутинной обстановке в умиротворенном Ташкенте. Соломенная шляпа посапывала и похрапывала на своем месте, и лишь водитель иногда бормотал что-то на странном гортанном языке. Поляков когда-то учил его основы, но понял, что не сможет освоить эту чуждую речь.

Через полчаса пейзаж изменился, здания из стекла и бетона в центральной части города уступили место сводчатым крышам и традиционным саманным[1] домам на окраине. Затем пошли сухие кустарники и полупустынная растительность, встречались унылые хлопковые поля, на чахлых высохших выгонах паслись козы и овцы.

Сбавив ход на гравийном шоссе, «Волга» миновала обширные виноградные плантации, раскинувшиеся у подножия отрогов Тянь-Шаня, — «Небесных гор», которые, Поляков это знал, находились где-то к юго-востоку от узбекской столицы. Миновав крутой излом дороги, машина осторожно свернула на петлистый проселок. Он вел меж деревьев, растущих вдоль арыка, к большой усадьбе.

Дача, построенная в классическом стиле девятнадцатого века, выглядела впечатляюще, как и описал это Марченко в Москве. Обширная трехэтажная постройка с обеих сторон ограничивалась двумя башнями с золочеными куполами. По фасаду выстроились белые алебастровые колонны. Обрамления высоких окон и обильная лепнина радовали глаз ярким бирюзовым цветом.

Резко затормозили. Бандитского вида охранник в армейской форме дернул ручку дверцы и знаком показал Полякову, чтобы тот немедленно выходил. Сопровождающий в соломенной шляпе покинул салон с другой стороны, ничего не сказал и исчез, оставив Полякова у главного входа, охраняемого тремя стражами. Здоровенные, наглые, загорелые — тот самый тип нераздумывающих, скорых на расправу молодцов, что быстро сделались привычным и устрашающим видением повсюду, когда в Москве начался развал режима. Двое ощупали Полякова, проверяя, нет ли оружия. Третий пошарил в портпледе, затем обвел приезжего вокруг здания к террасе и указал на единственное кресло под навесом из виноградных лоз, увешанных черными гроздьями.

Здесь, на изрядной горной высоте воздух оказался куда прохладнее, атмосфера не такой душной. Приятный ветерок обдувал лицо и как бы наполнял усталое тело энергией. Гость пытался разглядеть очертания Ташкента, который, как он предполагал, должен был находиться где-то внизу, в дрожащей дымке над знойной пустыней.

Поляков прибыл на дачу в назначенное время, но даже признаков присутствия Пулата Раджабова не обнаружил. Ничто не свидетельствовало о том, что хозяин здесь или что его ожидают вот-вот. Да, Раджабов отсутствовал, но, казалось, его непререкаемый и беспощадный дух заполнял весь воздух вокруг. Еще до рассказов Марченко в Москве Поляков весьма живо представлял себе личность «Пулата», как его называли, знал о почти легендарной репутации этого «отца и благодетеля узбекского народа». Коммунистические правители наградили «выдающегося деятеля» тремя орденами Ленина, присвоили ему звание Героя Социалистического Труда, пресса и лизоблюды-агитаторы денно и нощно восхваляли местного вождя. Получив неограниченную власть, правитель Узбекистана, — а таковым он был фактически, — создал свою, тайную теневую державу, довел коррупцию и преступность до самых совершенных форм. Как говорил Марченко перед вылетом Полякову, слова «стыд» и «совесть» напрочь отсутствуют в лексиконе «отца узбеков», зато «жестокость» и «богатство» — его любимые.

Поляков потягивал остуженный виноградный сок, развалившись в плетеном кресле и спокойно раздумывая о численности и боевой мощи раджабовских охранных формирований, которые сейчас незримо окружали москвича. Полковник полагал, что знает точно, чего ему ожидать. После того как его отозвали из отпуска в Крыму, он прослушал несколько лекций генерала Марченко в московском Центре, и только после этого получил задание, связанное с Раджабовым.

Приученный и терпеливо ждать, и не терять времени даром, полковник Поляков наблюдал за вышколенным здешним служилым людом.

Они сноровисто и в то же время чинно передвигались по террасе, готовя все нужное к хозяйскому обеду. В одном конце повар усердствовал над большим котлом, где готовился на дровяном огне плов, традиционное узбекское блюдо из риса, моркови, изюма и мяса, тушенных в масле. Неподалеку другой кулинар резал свежие фрукты аккуратными долями и выкладывал их на блюдах замысловатыми орнаментами и причудливыми горками.

Как бы то ни было, полковника угнетала бездеятельность, он начал испытывать раздражение. Подступало то непереносимо тягучее состояние, что всегда сказывалось на его нервах. После многих лет службы ветеран КГБ не должен был даже внутренне поддаваться эмоциям. Но тут случай оказался особый. Репутация «крестного отца» действовала на повидавшего виды Полякова угнетающе. Любой подонок должен знать меру. А здесь царили законы, без какого бы то ни было, даже внешнего, намека на элементарную этику. Раджабовская вотчина, простирающаяся от горных плантаций мака для производства опиума до письменных столов кабинетов полковников и генералов, готовых продать излишки — часто мнимые — ядерного оружия, насчитывающая по крайней мере три с половиной тысячи членов, — это была сила! Поляков знал также о патологической ненависти Раджабова (как, впрочем, и весьма многих узбеков) к русским, ненависти, насчитывающей многие десятилетия, об их жажде мщения за царскую колонизацию и за большевистские репрессии.

Наконец полковник настолько измучился от безделья, что стал без нужды, почти непрерывно поглядывать на циферблат. Пять часов ташкентского времени. Два часа пополудни московского. А Раджабова все нет и нет.

Поляков дошел до точки. Его одолевало желание встать, плюнуть на все и уйти, если, конечно, выпустят… Но это просто эмоции. А существует — дело. Приказ. Тем более — приказ молчать. Генерал КГБ был не только непосредственным начальником на Лубянке, но также и давним другом-товарищем в лучшем смысле этого слова. Десять лет назад лейтенант Поляков и майор Марченко вместе действовали в составе сил специального назначения в Афганистане. Угодили в засаду, устроенную моджахедами по дороге на Кандагар. Едва не погибли в атаке на президентский дворец в Кабуле. Много лет пили вместе водку, развлекались с классными шлюхами, охотились на крупную дичь — лесную, разумеется. Каждый был абсолютно предан другому и даже обязан жизнью.

Полковник доверял давнему товарищу, ставшему начальником, но сейчас, в одиночестве на террасе, его вдруг посетили сомнения, которые он гнал прочь.

Репутация Раджабова была такова, что он считался не просто гангстером. Он являлся военачальником в духе лучших национальных традиций, всесильным повелителем собственного ханства, диктатором, кого боялись больше, чем президента республики. Милицейские начальники салютовали ему и расчищали путь, когда кавалькада раджабовских «мерседесов» мчалась по магистралям Ташкента, Самарканда или Бухары. Раджабов всесилен, нагл, жесток, циничен. Верно ли рассчитал Марченко, давая Полякову задание? Не переоценил ли генерал собственные и его силы?

Поляков наблюдал за орлом, кружившим над головой в жарких сумерках, в то время как солнце быстро садилось за степью. Где-то внизу, в темнеющей дымке у подножия гор, раздавался призыв муэдзина к верующим приступать к молитве. У полковника отяжелели веки, тело снова обмякло. Он почувствовал себя неуверенным и беззащитным, как цыпленок в лисьей норе.

Он пытался снова занять себя наблюдением за поварами, готовящими шашлыки, манты,[2] раскатывающими тесто для лагмана,[3] режущими гранаты и толкущими перец. Он давно уже понял: Раджабов приказал своим людям игнорировать русского, промариновать его и озлобить, — хорошо испытанный психологический прием, чтобы расслабить жертву и возыметь психологическое преимущество над ней. Западная разведка нередко прибегала к такому методу, КГБ также.

Появился Раджабов спустя шесть часов после прибытия москвича. Бодрящая ночная прохлада веяла над террасой, когда узбекский «крестный отец» приблизился неуклюжей походкой человека, страдающего плоскостопием и одышкой. Он выглядел как типичный партийный аппаратчик. Легкий костюм, плохо отутюженный, сидел мешковато. Над плотным телом возвышалась круглая жирная голова со смуглым узкоглазым лицом и редеющими волосами на затылке. Ручейки пота на лбу свидетельствовали о нездоровье и лишнем весе. Воздух посвежел, жара ушла… Словом, появление Раджабова не произвело эффектного впечатления, но само его присутствие отдавало духом самоутверждения.

«Крестный» широко улыбался. Узбеки гордятся возможностью носить свое богатство во рту. Раджабов немедленно продемонстрировал это обилием золотых зубов.

— Товарищ полковник! Приветствую! Это редкая честь — принимать вас в своем убогом жилище! — Раджабов сопровождал каждое слово сладкой ухмылкой, что, естественно, не понравилось Полякову. — Я высоко оценил предложение генерала Марченко о встрече. — Голос глухо звучал под виноградными лозами и источал фальшивую искренность. — Мы с генералом никогда не встречались, но, кажется, знаем друг друга достаточно хорошо.

Поляков понимал, что имелось в виду, но промолчал.

Источая слова привета и вежливости, Раджабов дважды обнимал Полякова, подставлял щеки для тройного братского поцелуя, затем обеими руками подвел гостя к айвану — квадратному возвышению, похожему на кровать, традиционному месту, где вкушают пищу.

С помощью дородных телохранителей хозяин сбросил башмаки и пиджак, затем взобрался по цветистым подушкам на свое место и раскинул руки по сторонам низкой ограды айвана. Поляков неуклюже уселся напротив, в углу. Теперь оба сидели со скрещенными ногами, глядя друг на друга через невысокий столик, заставленный водкой, чешским пивом, конфетами, грецкими орехами, фруктами.

— Приступайте, прошу, товарищ. Берите, что вам угодно. Я всегда сердечно желаю, чтобы мои братья-друзья приятно кушали и хорошо развлекались.

Раджабов неловко, через выпуклый живот, наклонился и налил зеленого чая из расписного фарфорового чайника в пиалы, затем разломил лепешку — ровно пополам, как того требует узбекский обычай.

Поляков пытался с ходу завязать разговор.

— У вас отсюда прямо-таки захватывающий вид на долину. — Он знал, что разговор с узбеком будет нелегким, но понимал: надо того расшевелить и не дать возможности перехватить инициативу в беседе.

Хромой парень-слуга взобрался на айван с первой порцией бараньего шашлыка, держа полдюжины шампуров как веер в левой руке. Двое вышколенных охранников удалились на определенное расстояние, чтобы не слышать ни слова. Зато было видно, как они — похоже, демонстративно — придерживают оружие под своими куртками. Раджабов, оставаясь в душе крестьянином, относился к людям с чисто сельской подозрительностью.

— Итак, для чего вы здесь, Олег Иванович? Почему генерал Марченко оказал мне высокую честь, устроив приятную встречу с вами?

Рот Раджабова был набит шашлыком, смесью мяса, перца, помидоров и лука, слова с трудом пробивались наружу. Застольные узбекские манеры совсем не такие, как в России, отметил про себя Поляков.

Полковник знал: выражения надо выбирать с осторожностью. Марченко предупредил: Раджабов — это «человек из леса». Обманщик, пройдоха и закоренелый лжец, в его понимании люди существуют лишь для того, чтобы их дурачили и загоняли в западню, откуда невозможно выбраться…

Олег Иванович подцепил плов куском лепешки, проглотил, запил чаем и, обдумывая каждое слово, произнес: