Читаем Песня онлайн бесплатно

Обустроенная в бывшем складе церковь выглядела наивно и даже невежественно. Грубая кладка могучих каменных стен с притыкающимися ступенчатыми подпорами и узкие бойничные окна – чем не древняя крепость? Но впечатления разрушались примитивностью «новодела»: дешевая, почти плоская крыша из волнистого шифера, криво и безвкусно скругленный купол, обитый потемневшей «оцинковкой», а в его завершии крест, даже для совершенно неверующего Савелия, очевидно неправильный, скроенный грубо и неграмотно.

Скрипнув невысокой деревянной калиткой, Савелий вступил в огороженный штакетным забором церковный дворик. В лицо жарко пахнул душный воздух, загустевший от землистых испарений недавнего дождя. Смешавшийся с приторностью клумб, разбросанных повсюду, он вдыхался тяжко, как дух старого дома, пропитанный тальком и запахами ветхой мебели.

– Здра-асти! – вслед за калиткой проскрипела согнувшаяся над одним из цветников старуха в белом ситцевом платочке и потертом мужском пиджаке. Кряхтя и охая, вначале опираясь руками о колени, она принялась распрямляться, то хватаясь за поясницу, то неосознанно ловя невидимую опору в воздухе, то вновь возвращаясь к коленям. Савелий двинулся было ее подхватить, но прямой дороги в лабиринте клумб не рассмотрел, а топтать вязкий и мокрый чернозем напрямую не стал.

Наконец, старуха «выровнялась» как могла, вынула из кармана мешковатого пиджака укутанные в платочек очки, надела и с интересом уставилась на Савелия.

– Христос посреди нас, – поведала она уже человеческим голосом и улыбнулась.

– Христос? Вы имеете ввиду Иисуса Христа? Ясно… – Савелию припомнились европейцы на диком берегу с их аборигенами. Двадцать первый век, а эти все верят в намертво выпотрошенные наукой постулаты. – Мне нужен начальник.

– Начальник? – старуха удивилась. – Чего начальник?

– Начальник всего этого, – он обвел взглядом церковный двор. – Этой организации. Как там? Батюшка… Священник… Кто главный у вас?

– А-а… Батюшка? Да, есть у нас батюшка. Отец Павел, – старуха вспыхнула любопытством, и поглядывая на Савелия, как бы приглашая следовать за ней, зашаркала в сторону грубой деревянной скамьи, раскоряченной под навесом у крошечной сторожки. Здесь она так же неспешно и неуклюже «приземлялась» на скамейку, повторяя те же движения, что минутой ранее, когда выпрямлялась над клумбой. Только теперь в обратной последовательности. Усевшись и поправив под подбородком узел платка, она снизу-вверх уставилась в лицо Савелия и, сложив руки на коленях, приготовилась слушать.

– У меня постановление. Судебное решение. Тут сказано… иеромонах Павел, – Савелия охватила мысленная брезгливость от погружения в детали церковной жизни. Он был атеистом спокойным и равнодушным к религиозности других людей, но предпочитал приличную от них удаленность. Как от сумасшедших, которых, хотя и жаль по-своему, но видеть неприятно весьма. – Иеромонах Павел… Это кто?

– Батюшка наш, Павел, – старуха расцвела добродушной улыбкой при упоминании знакомого имени. – Он у нас настоящий иеромонах: ходит путями Божьими. Такой он!

– Ага. Иеромонах – это батюшка. И как мне его найти?

– Батюшку-то? А его уж нету – служба отошла, и он убыл восвояси, – старуха снова поправила узел под подбородком, руками оперлась о лавку по обе стороны от себя и, улыбаясь как довольный ребенок, заболтала под скамьей ногами, обутыми в теплые тряпичные тапочки. Зацепленная носком ее обуви из-под скамьи, звонко тарахтя о неровности асфальта, выкатилась жилистая, отполированная частым пользованием старушечья палка. Старуха всплеснула руками: – Ах ты ж, ясное мое деревце! Хитрюга! Вона где ты прячешься! Ну ка иди сюда!

Она потянулась к палке, но уверившись, что довольно согнуться ей не в мочь, закряхтела, засуетилась, «разгоняясь» к подъему. Савелий быстрым движением подхватил «хитрюгу» и вручил хозяйке.

– Ой, спаси вас Господи! – старуха привычно уставила палку в землю и оперлась о ее верхний конец обеими руками. – Такая хорошая палочка – легенькая, крепенькая. Из Божьего дерева! Но прячется все время и шутит надо мною, – и она рассмеялась свистящим старческим смехом.

– Как же мне его застать, Павла этого, иеромонаха?

– А что за дело у вас? Ежели серьезное, то могу ему позвонить. У меня благословение есть, – и она восклицательным знаком выставила вверх намозоленный палец.

– Да серьезнее некуда: постановление суда о возвращении собственности владельцу, то есть мне, – Савелий тряхнул перед старухой папкой с документами, но бумаг показывать не стал – что толку с нее. – Все это имущество, включая участок и каменный склад, было передано церкви незаконно и принадлежит мне, как законному владельцу кирпичного завода. Звоните батюшке своему иеромонаху. Будем решать.

Старуха, в недоумении уперилась в лицо Савелия сквозь толстенные линзы очков и замерла как зависший старый компьютер со стеклянным монитором. Пришлось повторить:

– Я говорю, здание это возвращается вла-дель-цу. Вам придется выселя-аться, – на всякий случай Савелий произнес эти слова четче и громче, как при разговоре с глухим или умалишенным.

Старуха отшатнулась, удивленно выпучила глаза, которые и без того сквозь мощные очки выглядели совиными, испуганно и наиграно весело возмутилась, так же громко и растяжно произнося слова:

– Чего ж это вы «шумитя»? Я слышу-то хорошо! – и добавила тише, уже не обращаясь к собеседнику: – Соображаю только медленно…

Напряженное размышление и впрямь давалось ей туго, и она пристально и оценочно принялась разглядывать выставленные вперед ноги. Наконец, налюбовавшись своей обувью и почавкав беззубым ртом, вслух пришла к выводу: – Хорошие тапочки. А у вас туфли… Туфли-то «похужее»…

Савелий покосился на ее обувь, потом на свою, помолчал в растерянности и повторил:

– Раз имеете благоволение звонить – звоните! – в его голосе появилось раздражение.

– Какое благоволение? А-а…! Благословение что-ль? Имею! А то как же? Сейчас позвоним. У меня и телефон имеется собственный. Сотовый, – из правого кармана она достала прозрачный пакетик, вынула из него такой же тряпичный сверточек, из которого извлекла увесистый кнопочный телефон. Положив его на скамью рядом с собою, старуха сняла очки, обмотала платочком и сунула в левый карман. Затем достала третий сверточек – это оказались другие очки, которые она принялась старательно долго усаживать на нос.

– Эти для ближнего бою, – старуха по-совиному сипло прокудахтала смешок и вновь полезла в карман. На этот раз в ее руках появился замусоленный блокнотик в тонкой картонной обложке, для прочности всплошную оклеенной скотчем.

– Та-ак… Батюшка… Батюшка… – блокнот оказался ее телефонным справочником. Савелий невольно взглянул на потертую страничку – всего три номера. – Та-ак… Федоровна… Она «хворючая» у нас, так я ей названиваю, проведываю. А то, вдруг помрет? Нельзя ж бросить… Та-ак… Ага! А, нет… Это Колька… Вы Кольку знаете?

– Нет.

– А и зря. Хороший он парень, честный. Хотя и с характером, но это с детства у него… Ох и похлебал он горюшку с малюшку… Приписал себе чужую вину, его и посадили. Да на долго… Через то и семью потерял, и здоровье, и годы. Да что уж… Колюшка…

Наконец, добравшись до номера батюшки, она списала его на дисплей телефона, сдвинула платок, поднесла телефон к уху, и воспрянула торжественно – осанка ее выровнялась, подбородок приподнялся:

– Гудит! Стало быть, вызов пошел… – заговорческим шепотом объяснила она Савелию, замерла и напряженно уставилась в пустоту перед собой. Наконец, батюшка поднял трубку, и старуха встрепенулась и ожила.

– Алло! Алло! Батюшка, это вы? Это вы, говорю? А это я! Это я вам звоню! Да, Пантелевна! – она рассмеялась по-детски восторженно и счастливо. – Тут человек пришел к вам, говорит, что у него есть кирпичный завод, – и обратилась к Савелию опять шепотом: – Вас как зовут-то?

– Савелий Николаевич.

– Соловей Николаич! Со-ло-вей! Имя такое, видать, – ответила Пантелевна батюшке и вновь обратилась к Савелию, отняв телефон от уха и прикрыв его микрофон левой рукой: – Что, правда Соловей?

– Да нет же! Савелий! Имя такое… Сава, то есть. Что? Не слышали?

– А-а-а… Как же? Слышала, – ответила старуха, сделав вид, что теперь все поняла. Она снова заговорила в телефон, искоса поглядывая на Савелия с подозрением: – Говорит, Сова. Не Соловей, а Со-ва… Трезвый он… Да не сошла я! У него судебное решение… Ага! Да, видать он… Скажу… Поняла… Ну, благословите грешницу.

Отключив связь, Пантелевна с теплой улыбкой взглянула в погасший дисплей, будто в лицо своего милого батюшки иеромонаха, бережно укутала трубку в платочек, упаковала в пакетик и сунула во внутренний карман пиджака: – Хороший у нас батюшка. Лучший!

– Отлично, – устало и разочарованно ответил Савелий: – Что сказал-то ваш лучший?

– Сказал, что завтра после службы с вами встретится. Завтра праздничная служба у нас – Троица Пресвятая. Это часам к десяти приходите, – она вновь занялась сменой очков, поскольку «ближнего боя» уже не намечалось. – Так это вы, получается, Соловей Николаевич, у нас церковь хотите отнять?

Вспышкой мелькнула молния без грома. Плавно и лениво небо затянула набухшая водою туча, мир под нею поблек, потускнел, мелкой назойливой пылью засеменил дождь. Савелий вошел под навесик и присел на скамейку рядом с Пантелевной, достал платок, промокнул душную испарину со лба и осмотрел двор. Помещение в самый раз для клиентского склада. Но главное – нужна дорога прямиком к трассе. Только через эту территорию, по-другому с Никишина берега не выбраться. А объезд по грунтовке в полтора километра над озером – потеря клиентов.

– Понимаете… Мне нужна здесь дорога. Я купил старый разграбленный завод, вложил туда все, – Савелий не очень рассчитывал на понимание и рассказывал скорей себе. – Дело с трудом, но пошло. Пошло-о… Но нужно развиваться… А вы стоите как раз на моем пути.

– Да я слыхала, деревня-то маленькая, – старуха оперлась о свою палку и подалась вперед, чтоб заглянуть в лицо Савы. – Я знаю, что непросто вам. Такое время… Да как бы это так сделать-то, чтоб не помереть-то вам, а?

– Что? – Савелий устал к концу жаркого дня и удивляться выкрутасам выжившей из ума старухи уже не хватало сил. – О чем вы говорите, вообще?

– Да о простом деле. Был случай такой. Я тогда в Манькове жила, в Ростовской области, замужем, – она вновь принялась рассматривать свои хорошие тапочки. – Церковь там – ого-го! Красавица! Большущая, вся из красных кирпичиков, резная такая – как подарочная шкатулка. Войну пережила. А при Хрущеве, помнится, «председательша» Сельсовета решила с церкви посбивать кресты. Там мастерская уж была тракторная, в церкви-то. Ну, дала клич по селу, а никто не соглашается. Кто Бога боится, а кто высоты. Но нашлось-таки четыре человека. Залезли, спилили крестики-то с куполов, да и посбросили на землю. Вот такая история… И вы думаете, что?

Погрузившийся в полусонные размышления Савелий вынужденно и недовольно буркнул:

– И что?

– И ничего… – старуха явно смаковала концовку легенды. – За полгода все поумирали, кто от чего. Каждый своей смертью. А председательша, думаете, что?

Туча схмурилась плотнее, и наигравшийся дремотной колыбельной дождь разогнался, разбубнелся недовольно о крышу навеса и перешел к воинственному барабанному бою. Сплошной шумной стеной грохнул ливень.

– А ведь молодые-то все были! – вынужденно крикливо продолжила стращать Пантелевна. – Жалко их, прости их, Господи!

Савелий тягостно и уныло вздохнул – пытка дождем и старухой казалась нескончаемой. Эх, встать бы, да уйти уже на завод – время идет, а без него там дело не продвинется. Но дождь…

– Молодые… А вам сколько, Соловей Наколаич? – издевалась старуха.

– Что? – шумливый порывистый ливень теперь вмешивался в разговор и перебивал, не давая ни говорить, ни слушать. Старуха прокричала в ответ:

– Годочков-то вам сколько уж стукнуло? Вы ж совсем молоденький, а? – она опять навесом накренилась над палкой, вцепилась своим взглядом, усиленным громоздкими линзами очков, в его усталое лицо и замерла в ожидании.

– Да какая разница? – Савелий сдерживался, но раздражение выплескивалось из него как дождевая вода из переполненной бочки, что стояла в углу их навеса. Водный поток, собираясь со всей плоскости крыши к неогороженному бортиком углу, свивался там в нахрапистый юркий ручей и падал водопадом вниз, со звонким дребезгом разбиваясь о воду в бочонке. От его дерзкого и громкого журчанья думать становилось не слышно.

– Сколько? – воскликнула оглушенная старуха.

– Тридцать… – полувскриком сдался обреченный Савелий. Грозные вспышки молний пронеслись по краю небосвода, выбивая из него трубные гласы громовых раскатов.

Старуха откачнулась в обыкновенное свое положение, сняла очки, уставилась на струйки воды, тонко и почти недвижно льющиеся перед нею с края крыши, и замерла в напряженном раздумьи. Наконец, вздохнув со страдательно-тягостным стоном, она прошептала что-то сама себе и перекрестилась. Потом еще, и еще и еще…

– Жалко… Хороший вы человек, Соловушка Николаич, как же жалко… Такой молодой… – капельки слез собрались в краешках ее глаз и задрожали в такт дребезжанью ручейков, льющихся пред нею и похожих на задетые кем-то струны.

– Да что вы, Пантелевна, – Савелий растерялся: о нем искренне переживает и плачет старушка, которую он в числе прочих собрался выдворить вон… Странно это и не нормально.

– Вы поймите… Как же объяснить-то вам… Все ведь не просто! Думаете, злодей, заберет у нас нашу церковь? А я честно купил завод со всеми помещениями, включая этот склад. Думаете, можно что-то прибавить или убавить? Нет, нельзя. Технологический процесс, понимаете, логистика? – он пытался подобрать слова, и осознавал, что не может, что у каждого своя правда и своя правота. Потому, видимо, они и не освобождают помещение… Но на что рассчитывают эти церковники? Кто-то должен им все время помогать, поточу что они религиозны? Берегут традиции? Богу покланяются? Привыкли, что их поддерживают суеверные люди, пытающиеся заглушить собственное чувство вины приношениями церкви. Но Савелий – не они!

– Неве-рующий я! Не-ве-ру-ю-щий! Не верю я ни во что! – воскликнул Сава не то споря с шумной на дожде жестяной крышей, не то от раздражения, возмущения и давней обиды. – Сам я! Всегда все делал сам! Поднял всех, пахал до разрывов сухожилий, отдыхал стоя! С четырнадцати с больной матерью и младшими сестрами. Я па-хал! Па-а-ха-ал! Отец! Если бы… Да что там!?

Савелий отчаянно отмахнулся рукой, повернулся к дождю, сжался, собрался в комок, стараясь усмирить бурю и не дать всплыть на поверхность души тем горьким осадкам, которые он давно и надежно утопил в темных ее водах.

– Что ты? Что ты, Савушка? – Пантелевна взяла его за руку и пропела странный, но будто бы знакомый куплет: – Савушка-Соловушка, синеглазая водица, рыжая соломушка…