Читаем Песнь ворона (ЛП) онлайн бесплатно

Переводчик: Светлана П

Редактор: Больной психиатр

Вычитка и оформление: Больной психиатр

Обложка: Виктория К

Ребекка кричала в агонии с пассажирского сиденья, крепко зажмурив глаза и стиснув зубы. Резкие звуки безжалостного дождя, стучащего по крыше старой машины, почти заглушили ее крики.

Молния осветила ночное небо, высветив извилистую дорогу и качающиеся под напором ветра деревья. Дворники были старыми и не могли работать так, как положено, что затрудняло обзор через лобовое стекло. В зеркале заднего вида ничего не было видно, только чернота.

— Потерпи, Ребекка. Еще чуть-чуть. Держись, хорошо?

Плечи Ребекки сжались как раз в тот момент, когда еще один крик сорвался с ее губ, пронзив воздух своей ощутимой агонией. Она прижалась лбом к холодному окну рядом с ней. Ничто не могло унять боль, по крайней мере, не так быстро, как ей бы хотелось. Ее бедра были сжаты вместе, тело скорчилось так сильно, как только могло, а руки защитно обхватили сокращающийся выпирающий живот.

— Давай дыши, Ребекка. Вдох и выдох. Медленно и уверенно. Мы должны сохранять спокойствие.

— Я не могу. Слишком больно.

Еще одна молния расколола небо, за ней быстро последовал раскат грома, который сотряс машину и пробежался по сиденьям. Шторм никак не хотел утихать. Молнии пронеслись в темном небе, указывая путь к больнице, оказавшись более полезными, чем пожелтевшие фары, светящиеся сквозь мутные линзы.

Мокрый тротуар звучал как скомканная папиросная бумага под шинами, вода, бьющаяся о крышу, усиливала ритм шторма. Постоянные стоны, прерывистые всхлипывания и приуроченные к ним крики, только дополняли микстейп ужаса, наполнявшего водителя. Тонкие пальцы до побелевших костяшек сжимали руль. Нога надавила на педаль чуть сильнее, чем раньше. В голове была только одна мысль: «Отвезти дочь в больницу до того, как внук родится на пассажирском сиденье «Бьюика ЛеСабра» 83 года».

В одно мгновение шины завертелись без сопротивления, теряя сцепление с дорогой. Машину с двумя женщинами внутри завертело по дороге. Секунды, казалось, неслись слишком быстро, недостаточно долго, чтобы среагировать. Паника обвила смертоносными когтями горло старшей женщины, в то время как болезненные схватки мешали ее дочери понять вращающийся мир вокруг нее.

Пока не раздался хруст металла.

Визг изношенных тормозов.

Звон разбитого стекла.

А потом наступила тишина.

Постепенно мир вернулся в фокус, начиная со шлепков дворников, когда они несколько раз встали на место у основания лобового стекла. Капли дождя рикошетом отскакивали от машины, как град пуль. Всхлипывания Ребекки наполнили затхлый воздух, добавив унылый аккорд в балладу, созданную бурей вокруг них.

Ярко-голубые глаза распахнулись, и стон агонии вырвался из едва приоткрытых губ. Замешательство заставило дыхание участиться, а легкие расширяться и сжиматься в неистовых волнах истерии. Когда женщина протянула руку и нашла руку дочери, то соединила их пальцы вместе, молясь, чтобы с ней все было в порядке. Небо взорвалось в этой жуткой тишине, прежде чем статика ожидающего грома заполнила воздух. Это длилось всего долю секунды, но было достаточно, чтобы по их венам пробежали мурашки страшного предвкушения, пока они ждали надвигающегося грохота.

Снова и снова.

Они ждали в машине, не в силах пошевелиться, бессильные позвать на помощь, наблюдая, как шторм захватывает город. Каждая проходящая минута приближала их на один шаг к темным краям сознания. Если бы не повторяющиеся вспышки белого света, они бы купались в ночи, окутанные обсидиановой безнадежностью.

С последней молитвой всплески цвета наполнили воздух. Красное и белое. Пронзительные сирены сменили глубокие раскаты грома — симфония обещаний. Песня ужаса превратилась в мелодию надежды.

О новой жизни.

О мечтах, которые не забыты.

Прибыла помощь и ненадолго разлучила женщин, ровно настолько, чтобы доставить каждую в больницу, где им обеим окажут помощь. Ребекка звала свою мать, в то время как та боролась, чтобы оставаться в сознании. Ей необходимо было продержаться достаточно долго, чтобы убедиться, что с дочерью все в порядке.

— У нас нет места, — пожаловалась женщина, одетая в зеленую медицинскую форму, когда они вкатили Ребекку в отделение неотложной помощи. — Шторм отключил все электричество, мы работаем на резервных генераторах. Все комнаты заняты. Нам придется оставить ее в коридоре и молиться, чтобы ребенок оставался внутри, — сказала она парамедику, как будто Ребекка не могла слышать. Как будто не могла понять слов и уловить свое разочарование.

Когда ее каталка на колесиках оказалась у стены, парамедик положил руку ей на плечо и наклонился.

— Кто-нибудь скоро придет, чтобы проверить вас. Пожалуйста, дайте нам несколько минут.

Единственное, что ее успокаивало — это вид матери, расположившейся рядом с ней. Две медсестры занялись тем, что прикрепляли монитор к краю кровати и прикладывали липкие подушечки к бледной коже ее мамы, игнорируя просьбы Ребекки о предоставлении информации.

— Может кто-нибудь сказать мне, что происходит? — закричала она, отчаянно нуждаясь в ответах.

Наконец, одна из медсестер повернулась и спокойно коснулась выпирающего живота Ребекки.

— Мы делаем все, что в наших силах, мэм. Из-за шторма у нас больше пациентов, чем коек. Родильные палаты переполнены, все операционные используются из-за многочисленных автомобильных аварий, и в отделении неотложной помощи не осталось мест. Вот почему вы в коридоре. Очень жаль, но мы делаем все, что в наших силах.

— Но… моя мама. — Глаза Ребекки наполнились слезами, а губы задрожали. Ей было все равно, где она находится и сколько у них свободного места. В данный момент ее главной заботой была мама. — С ней все в порядке?

С нежной улыбкой медсестра ответила:

— Кажется, сейчас с ней все в порядке, но мы ничего не узнаем, пока ее не осмотрит врач. Мы пришлем кого-нибудь сюда, как только сможем.

Мышцы живота снова сжались, и она немедленно наклонилась вперед, пытаясь свернуться в клубок, чтобы облегчить боль. Ее крики эхом отдавались в коридоре и пронзали хаос вокруг них. В одно мгновение несколько человек столпились вокруг ее кровати, но Ребекка не могла сосредоточиться ни на чем из этого.

Между ее ног возникло сильное давление. Кожа покрылась липким слоем пота, лицо покраснело. Жар прошел сквозь нее, как молния, разрывающая небо снаружи. Каждый раз, когда живот сжимался от спазмов, крик разрывал ее и угрожал лишить голоса.

Над ней замигали огни.

Кровать окружила паника.

И родился ребенок.

Синий. Никакого голоса. Никаких криков.

Тишина.

Ребекка приподнялась и потянулась к ребенку, желая, чтобы он издал звук. Любой звук. Она молилась вслух, умоляя и упрашивая всех, кто готов был ее выслушать. И поклялась, что если бы только она могла услышать, как плачет ее ребенок, то никогда бы не жаловалась на этот звук. И никогда бы не принимала крики новорожденного как должное.

Суматоха вокруг.

Тихий крик, за которым последовал более сильный.

И протяжный, пронзительный, устойчивый сигнал тревоги, звучащий рядом с ней.

Одновременно.

С ударом молнии круг жизни замкнулся.

Закрыв тяжелую деревянную дверь, я повернул ключ в замке, запирая главный офис. Рабочий день для меня официально закончился, но по какой-то причине я не был так взволнован, как должен был. И снова ошеломляющая тишина напомнила мне о том, какой одинокой была жизнь на курорте «Черная птица».

Каждый год Четвертого июля (прим. День независимости (Independence Day) считается днем рождения Соединенных Штатов как свободной и независимой страны. Большинство американцев называют этот праздник просто по его дате — Четвертое июля (Fourth of July)) я брал упаковку пива с шестью банками на главный причал и смотрел, как фейерверки освещают небо за вершинами гор. Так что с небольшим холодильником для пива направился именно туда.

Я приходил на причал не только Четвертого числа. Это было идеальное место для спокойного созерцания. Плеск воды вдоль набережной имел свойство заглушать все остальное и восстанавливать мою душу. Как будто озеро взывало ко мне. Это было идеальное место, чтобы побыть одному и затеряться в шепоте природы.

Причал находился сразу за главным офисом, у подножия горы, и добраться до него было нетрудно. Я мог бы пойти пешком, если бы захотел, но взять гольф-кар было проще и быстрее. Честно говоря, это стало моим основным видом транспорта, независимо от того, куда я направлялся. Большинство людей предпочитали передвигаться по курорту пешком. И я не мог винить их, учитывая, насколько прекрасны и спокойны были окрестности, но, прожив здесь всю свою жизнь, а также работая здесь каждый день в течение последних шести лет, я пришел к выводу, что ходьба была переоценена.

Пока ехал по грунтовой тропинке, ведущей к озеру, я не мог не чувствовать, как одиночество поглощает меня. Не имело значения, как сильно я боролся с гнетущим облаком, окутывающим меня жалкими страданиями, оно не уходило. Самым нелепым во всем этом было то, что мне не нужно было оставаться одному. Я мог бы провести вечер, празднуя День независимости вместе со всеми остальными в ресторане или баре «Черной птицы». Вместо этого я решил побыть один — как и каждый год.

Причал, где мы держали туристические лодки, был уединенным и изолированным в тихой нише, в основном скрытой деревьями. Это было идеальное место, чтобы посидеть и выпить немного, пока город через озеро запускал фейерверки. Не было ничего лучше, чем наблюдать за взрывами цвета над зеленым пейзажем, отражающимися от спокойных вод, которые, казалось, простирались бесконечно. Обставновка действительно была безмятежной, и мне это нравилось, но даже это не могло сломить то уныние, в которое я впал.

Солнце, близкое к закату, оставляло небо похожим на холст, раскрашенный различными мазками оранжевого и розового цветов. Между вершинами гор, окружающих водохранилище, которое больше походило на стекло, чем на воду, не было ни единого облачка. Настоящий шедевр.

Припарковав гольф-кар рядом с поляной недалеко от тропы, спустился по деревянным перекладинам, утрамбованным в землю, к плавучему доку. Прямо перед крытым эллингом к столбу прикреплен знак «Посторонним вход воспрещен». По какой-то причине я не мог пройти мимо него, не постучав, как делают, прежде чем войти в комнату. Это было моей традицией — или суеверием — с тех пор, как я себя помню. Поэтому я легонько постучал костяшками пальцев по металлической табличке и направился в конец платформы.

Однако вид длинных светлых волос привлек мое внимание, и я замедлил шаги. Девушка — богиня, ангел, кем бы она ни была — сидела в конце, прислонившись плечом к перилам, свесив одну ногу сбоку, наклонив голову и сосредоточив внимание на чем-то на другой стороне озера.

Я не ожидал увидеть здесь кого-нибудь, и это заставило меня задуматься, не окупился ли, наконец, стук по этой вывеске за все эти годы. Как будто я каким-то образом вызвал ее. Не знал каждого гостя, который зарегистрировался здесь, но был почти уверен, что запомнил бы ее, что заставило меня задуматься о том, что девушка здесь делала.

Я молился, чтобы она была местной жительницей, которая забрела посмотреть шоу.

Не желая ее тревожить, я как можно тише пробрался в конец причала. Замешательство мучило меня, хотя я и не был уверен, почему. Мое сердце билось быстрее и сильнее. Может быть, это из-за беспокойства? Что бы это ни было, я никогда не чувствовал такого раньше. Мое лицо вспыхнуло, а голова словно раздулась, как воздушный шарик. И, не делая сознательно ни единого шага, я приблизился к девушке, как будто кто-то дергал за веревочку.

Она подняла голову, широко раскрыв ярко-голубые глаза, разинув рот, вздох удивления застрял у нее в горле. Это заставило меня остановиться. Я лихорадочно обдумывал, каким должен быть мой следующий шаг. Никогда в своей жизни я не застывал на месте от одного взгляда пары пронзительных глаз. Никогда раньше не сомневался в своем следующем шаге, основанном исключительно на чьем-то вздохе.

До сих пор.

До нее.

Мое сердцебиение подскочило, а затем пригрозило совсем остановиться. Мой отец всегда говорил, что я хорошо скрывал удивление, но впервые в жизни я усомнился в этой теории, потому что готов поспорить, что любой, кто наблюдал за этим, должен был заметить мою ошеломленную реакцию. Единственное, что я мог сделать, это продолжать идти и молиться, чтобы справиться с этим, не показавшись психопатом.

Я медленно закончил свой путь к ней, не отрывая глаз от сияющего ангела, который сидел передо мной. Девушка оставалась такой же неподвижной, напоминая мне фарфоровую статуэтку. Первое, что я заметил в ней, были ее кристально-голубые глаза, похожие на озерца воды, умоляющие меня в них поплавать. Ее прямые светлые волосы свисали по обе стороны лица, как вуаль, призванная скрыть ее красоту, но вместо этого густые светлые локоны подчеркивали ее. Я продолжал пристально рассматривать ее черты, запоминая их, как будто был слепым человеком, наконец-то способным видеть в первый раз. Ее слегка приоткрытые губы — то ли от благоговения, то ли от удивления — были полными и совершенными, с глубоким луком Купидона сверху. У нее была едва заметная ямочка на подбородке, практически незаметная, но мне она показалась совершенно очевидной.

Эта крошечная ямочка была мне знакома, как будто я знал, что она там будет.

Как будто я каким-то образом видел ее раньше.

— Я могу помочь? — спросил я, надеясь, что мой низкий голос не прозвучал для нее так угрожающе, как для моих собственных ушей. Временами, когда я меньше всего этого ожидал, эта хрипотца в моем голосе заставляла меня больше походить на медведя гризли, чем на двадцатиоднолетнего парня.

Поначалу я не мог оценить ее реакцию, потому что вместо того, чтобы ответить, незнакомка несколько раз открыла и закрыла рот, моргая, как будто пытаясь прояснить зрение. Затем, внезапно покачав головой, она прошептала:

— Ох.

Этого одного звука было достаточно, чтобы зацепить меня.

Шарф глубокого смущения обернулся вокруг ее шеи и закрыл лицо. Она скользнула босой ногой по деревянным перекладинам под собой, готовясь встать.

— Мне так жаль.

Я быстро поставил холодильник — больше не заботясь о холодном пиве, которого жаждал не более десяти минут назад, — и присел перед ней на корточки. Это было единственное, что я мог придумать, чтобы удержать девушку от того, чтобы встать и уйти.

— За что ты извиняешься?

Не отрывая от меня взгляда, она указала в сторону лодочного сарая.

— На табличке написано: «Посторонним вход воспрещен».

Я не смог сдержать улыбку, которая взяла верх. Похоже, это все-таки был знак свыше.