Читаем Первое лето онлайн бесплатно

Это было в августе сорок первого года. Как раз начали поспевать кедровые орехи. Мы с Димкой слетали за терриконы и воротились ни с чем. Здесь все было обобрано дочиста. Тогда-то нам и пришло в голову сходить к истоку речки Китатки, где кедрачи занимают огромные пространства.

Мне тогда было четырнадцать лет, Димке, моему закадычному другу,— немного больше. Родители — и его, и мои — смотрели на нас как на взрослых, самостоятельных ребят и не стали отговаривать. Кузьма Иваныч, Димкин отец, только наказал держаться поближе к Китатке, не то, мол, еще заблудитесь, места-то дикие, глухие.

— Да уж как-нибудь не заблудимся,— буркнул Димка, не любивший наставлений.

Мой отец воевал на фронте. Что касается матери, то она даже обрадовалась: «А правда, чего болтаться попусту. Сходите, набьете орехов, продадите...»

В нашем городе появились первые эвакуированные, они охотно покупали кедровые шишки и орехи.

Сначала мы шли по торной дороге, потом по протоптанной ягодниками и шишкарями узкой тропке, а когда и тропка кончилась, потопали прямиком, огибая завалы, прыгая с валежины на валежину. Сосны, пихты и лиственницы стояли плотно, между ними лопушился подлесок, и всюду вставал на пути высокий, уже начавший буреть и курчавиться папоротник.

— Спустимся к речке, там идти полегче,— сказал Димка, поправляя оттягивавший плечи рюкзак.

Идти по берегу действительно было куда легче, чем продираться через заросли. Но норовистая Китатка так металась из стороны в сторону, что путь удлинялся, по меньшей мере, вчетверо. Да и горы здесь местами сходились лоб в лоб, как бы хватали речку за горло, не давая ей разлиться, и нам поневоле приходилось снова карабкаться наверх, в те колючие и дремучие заросли, и снова прыгать с валежины на валежину.

Часам к одиннадцати солнце поднялось высоко, стало припекать, и мы решили сделать привал. Место выбрали в низине, где в Китатку впадает небольшой ручей. Полежали на траве и принялись разводить костер. Пока я сооружал таганок и собирал сушняк — его здесь кругом было навалом,— Димка зачерпнул полкотелка воды и высыпал туда горсть пшена.

— Поджигай! — кивнул на сложенные под котелком крест-накрест сучья.

Я вынул из рюкзака завернутый в лоскут от велосипедной камеры коробок спичек, поджег обрывки бересты и сунул в сушняк. Жаркое пламя заиграло, заплескалось, обнимая котелок с помятыми боками.

Мне вздумалось искупаться. Но вода в речке оказалась нестерпимо холодной. Когда я вошел по колено, у меня окоченели ноги. Все же я пересилил страх перед холодом и окунулся с головой. Окунулся и тотчас же пробкой выскочил на берег, принялся бегать и прыгать вокруг костра.

Димка тоже не спеша снял трусы и майку и так же не спеша вошел в воду сначала по колено, а затем и по пояс. Я смотрел на него и диву давался. Ну и выдержка! Когда вода дошла Димке до подбородка, он окунулся с головой и поплыл против течения. Его сразу начало сносить назад. Тогда он вплавь подался к берегу.

— А водичка и правда огонь, так и обжигает,— сказал он, надевая трусы и майку.

Димка попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха, подошел к костру и хотел помешать кашу в котелке, как вдруг застыл на месте. Я посмотрел туда, куда смотрел Димка, и в кустах на горе увидел медведя.

— Где ружье? — еле ворочая языком, прошептал я.

— Не шевелись, дурень,— зло прошипел Димка.— Если что, будем отбиваться головешками. И не смотри на него, отвернись.

Пока мы перешептывались, хозяин тайги опустился на четвереньки и с ревом замотал башкой из стороны в сторону. Потом повернулся к нам задом и затрусил по лесистому взгорку.

Я лег там, где стоял, раскинул руки и стал смотреть в небо. Сердце у меня бешено колотилось. Еще минуту назад, когда напряжение достигло предела, мне казалось, что оно вот-вот остановится. А сейчас будто сорвалось с тормозов.

— А про кашу-то забыли! — Димка схватил ложку и принялся мешать в котелке. Но было уже поздно. Каша пригорела.

Раньше мы считали, что главное в тайге — не заблудиться, не остаться без сухарей и соли, вообще без пищи. Теперь прибавилась новая опасность. Ну хорошо, сегодня Михаил Потапыч попугал нас и был таков. А завтра ведь может попереть на рожон.

— Может быть, вернемся, пока не поздно?

— Ты что, испугался? — сказал я, хотя и понимал, что испугался-то больше я, чем Димка.

— Ну, тогда смотри...— Он поправил рюкзак за плечами, закинул за спину одностволку двадцать четвертого калибра, которую настоящие охотники и всерьез-то не принимают, и мы двинулись дальше. Через ручей, через горные отроги и глубокие лога, заросшие теми же черными елями, пихтами и светлыми лиственницами и тем же глухим, колючим подлеском.

Солнце достигло зенита, жарило напропалую, и двигались мы теперь медленно, обливаясь потом. Да и встреча с хозяином тайги не прошла для нас бесследно. За каждым кустом и деревом нам чудились медвежьи морды.

 Ночевали мы на берегу другого такого же безымянного ручья. Опять развели костерок, вскипятили чай, заварив его свежими листьями земляники, черной смородины и кипрея, и вскрыли банку рыбных консервов. Мать сунула мне ее в ту минуту, когда я уже выходил из дома.

Ночлег мы устроили на горке, между тремя громадными разлапистыми пихтами. Наломали папоротника и лапника, постелили Димкин брезентовый плащ и накрылись моим старым пальтишком. Сначала я лежал и смотрел на звезды, потом закрыл глаза, стал думать о доме, об отце, матери и сестрах, и скоро уснул. Спал всю ночь крепко, даже сны мне никакие не снились, и проснулся, когда уже рассвело. Проснулся от холода. Оказалось, туман проник и сюда.

Димка тоже проснулся, привстал на лапнике:

— Ого-го-го!

— Ты что, сдурел?

— Я не просто ору, чудак, я радуюсь, что за ночь нас с тобой не сожрали медведи.

Димка глянул вверх и ахнул. Рядом стоял облепленный шишками красавец кедр. Шишки на нем были по кулаку, не меньше. Но кедр был с гладким стволом, без единого сучочка до самой вершины, добраться до них нечего было и думать.

Мы походили вокруг да около, хотели сшибить хоть несколько шишек палкой — как бы не так.

— Ничего, этот кедр здесь не последний,— сказал Димка и, все еще подрагивая от холода, помчался к ручью умываться.

Я тем временем разжег костерок и подогрел вчерашний чай.

Красавцы кедры и правда начали попадаться все чаще и чаще. Но все они оказывались неприступными, как крепости. Во-первых, ствол слишком толст, в два-три обхвата. А во-вторых, гладкий до самой вершины. А вершина — вон она где, под облаками. Подойдешь, посмотришь, задрав голову, похлопаешь ладонью по стволу и топаешь дальше.

— А виноград-то, Дима, зелен,— вспомнил я слова из известной крыловской басни.

Наверное, этот «зеленый виноград» и сбил нас с дороги. Глазея больше вверх, чем по сторонам, мы потеряли Китатку из виду. Спохватились лишь в полдень, на очередном привале, стали спускаться вниз по ручью, но ручей вдруг пропал. Мы покружили, попетляли по горным отрогам и логам и скоро сбились с пути совсем. Заросшие кипреем гари, нацеленные в небо стрелы темных пихт, кое-где невысокие березнички и осиннички да серые, каменистые проплешины на склонах гор и логов и — никакой реки.

— У тебя по географии вроде пятерка? — съехидничал Димка, когда мы присели на обросший мхом валежник, чтобы передохнуть и оглядеться, а заодно и решить, что нам делать дальше.

— Пятерка, ну?

— Тогда ты должен соображать, где север, где юг.

— А зачем это тебе?

— Если мы все время шли на юго-восток, выходит, обратно нам надо идти в каком направлении?

Я посмотрел кругом, отыскивая хоть какие-нибудь приметы, по которым можно было бы определить части света, наконец нашел и показал на северо-восток.

— Молодец! С тобой не пропадешь! — похлопал меня по спине Димка.— Север, правда, не там, куда ты показал, а за этими кедрами и пихтами, но идти надо, когда будем возвращаться, в ту сторону. Поворачивай оглобли, пока не поздно.

— А шишки? — сказал я упавшим голосом.

— Теперь нам не до шишек. Надо, милок, спасать голову. Тайга шуток не любит.

Димка встал, вскинул рюкзак повыше, поправил одностволку за плечами и двинулся дальше. Но не на северо-восток, а на юго-запад, куда мы шли вчера и сегодня. Я понял, что насчет головы — это Димка так, ради красного словца. Не такой он был человек, чтобы возвращаться домой с пустыми руками.

Я шел и думал о войне. На фронте у меня был отец, у Димки — два брата, и нам обоим до слез было обидно, что Красная Армия отступает и отступает. Утром встанешь, включишь репродуктор — все одно и то же: «Наши войска оставили...»

На площади Ленина, перед зданием военкомата, каждый день собирались толпы людей. Шла всеобщая мобилизация. Кого призывали, кто являлся добровольно и требовал, чтобы его тоже послали на фронт. Бывшие красные партизаны, воевавшие еще против колчаковцев и белочехов, собирались, сочиняли заявления на имя горвоенкома, а когда это не помогало,— шли в горком партии.

Красным партизаном был и Кузьма Иваныч, Димкин отец. Ему было двадцать с чем-то, когда наш город, бывший тогда рабочим поселком, заняли белочехи. Кузьму Иваныча схватили, допросили и повели на расстрел. За террикон шахты, на которой он работал. Расстреливать не стали — наверное, пожалели патроны. Ударом приклада сбили с ног, прокололи штыком и ушли. Но беляки просчитались. Хотя удар был сильный и штык пронзил грудь насквозь, Кузьма Иваныч выжил. Такой это был человек.

В Димке было что-то от отца. Он был серьезным парнем и все, за что бы ни брался, делал основательно, на совесть. Учился лучше всех. Вдобавок каким-то образом умудрялся участвовать во всех походах и посещать все кружки. Особенно он любил стрелковое дело. У нас в городе был хороший тир. Ходили мы туда с малокалиберными винтовками. Я относился к занятиям с прохладцей. Димка же и здесь показывал свой характер. Руководителя кружка, бывшего кавалериста, участника боев на КВЖД, слушал, не пропуская ни слова, а стрелял — клал пулю в пулю.

Отправляясь на охоту, Кузьма Иваныч часто брал Димку и меня с собой. Мы ходили на лесное озеро, где водились утки, или забирались в тайгу и приманивали рябчиков. В августе на таежных полянах поспевает брусника. Вот здесь-то и жируют рябчики. «Ну, гольяны, сейчас я вам покажу фокус!» Гольяны — это такая мелкая рыбешка. И гольянами Кузьма Иваныч звал Димку и меня. И начиналось! Приказав нам сидеть и не дышать, Кузьма Иваныч по-пластунски подползал к брусничной поляне и, затаившись, потихоньку манил. В ответ подавали голоса рябчики. Подпустив стайку поближе, Кузьма Иваныч вставал из-за кустов и стрелял влёт. Обычно стайка поднималась дружно, летела крыло к крылу, и ему удавалось за раз подстрелить двух, а то и трех птиц.

На другой день войны, в понедельник, Кузьма Иваныч подал заявление. Военком вернул его обратно. Тогда Кузьма Иваныч обратился к секретарю горкома партии. Тот разъяснил бывшему красному партизану, что нам сейчас до зарезу нужен уголь, потому что без угля нет металла, а без металла — танков и самолетов. «Идите, товарищ, и работайте. Когда возникнет нужда, мы вас позовем!» Кузьма Иваныч остался в тылу рубать уголь. Шахта 9 — 15 считалась одной из лучших в тресте. После того как началась война, она увеличила добычу угля в полтора раза.

Китатка так больше и не показалась нам на глаза. Кедрачи тоже пропали. Идти дальше было рискованно, и мы решили возвращаться обратно.

— Вылезем из этого чертова болота, переночуем, а завтра тронемся в сторону дома,— сказал Димка.

В болото мы залезли перед вечером. Под ногами чавкала вода и по лицу все время хлестали колючие хвойные ветки. Скоро начало темнеть, идти стало еще тяжелее, но и остановиться на ночлег было негде. Куда ни ступишь, все те же кочки и та же хлябь.

— Думаешь, мы отсюда когда-нибудь выберемся?

— Должны выбраться. Поднажми немного, прибавь шагу, только делай все, как я, и ступай след в след,— наставлял Димка.

Я нажимал, прибавлял шагу и старался ступать след в след, хотя ноги у меня давно одеревенели и плохо слушались. Вдобавок лямки тяжелого рюкзака почти до крови натерли плечи, я это чувствовал при каждом шаге. Хотелось сбросить рюкзак, растянуться во весь рост и лежать, лежать.

— Давай отдохнем,— попросил я чуть не плача.