Читаем Персонных дел мастер онлайн бесплатно

Annotation

Роман Станислава Десятникова является трилогией, две первые части которой вышли в Лениздате в 1986 году. В центре повествования - история Северной войны, перипетии сложной дипломатической борьбы, которую вели Петр I и русская дипломатия. На этом фоне автор рассказывает о судьбах двух братьев - Никиты и Романа Корневых.

Персонных дел мастер

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть первая ТАЙНОЕ ПОСОЛЬСТВО

глава первая. Новгородские изографы . . . .

глава вторая. Запроданный полк........

глава третья. Тайное посольство........

Часть вторая В ЧАС ПОЛТАВЫ

глава первая. Перед нашествием........

глава вторая. Первые баталии.........

глава третья. Лесное...............

глава четвертая. На Украине.........

глава пятая. Московский новосел........

глава шестая. Полтава..............

Часть третья ПАНСИОНЕР ПЕТРА ВЕЛИКОГО

глава первая. Прутский поход..........

глава вторая. Гангут...............

глава третья. Мастер в Европе........

С.Десятков

Персонных дел мастер

Роман-трилогия

Художник О. Ю. ЯХНИН Редактор Н. Г. НА АН

152-90

4702010201 — 170 М171 (ОН) 9(1

IS UN 5-289-00628

Первая часть

Тайное посольство

НОВГОРОДСКИЕ ИЗОГРАФЫ

Гонимое теплым ветром-шелоником дождевое облачко набежало на Торговую сторону, погасило солнечный свет в окнах-мигалках покосившихся деревянных изб и уплыло было в сторону Синего луга, да словно зацепилось за Спаса на Ильине, стало на якорь,— и хлынул долгожданный светлый дождь на сады и рассохшиеся от жары крыши древнего Новгорода. Запрыгали босоногие мальчишки по заросшим мягкой травой тихим улицам, певчими птицами защелкали их звонкие голоса: «Дождик, дождик, перестань! Я поеду во Рязань! Богу молиться, Христу поклониться!»

Токмо из Господина Великого Новгорода ехать на богомолье в Рязань в 1704 году никакой нужды не было: едва ли не из каждого проулка выглядывали, словно шлемы воинов Александра Невского, купола новгородских церквей.

— Шабаш, ребята! Послужили господу — ублагостим чрево свое! — Кирилыч, свежий дородный мужик, похожий на большой белый пень, первым шагнул из церкви.

— Силен в тебе бес, Кирилыч, и ненасытен! Ох, ненасытен! — с верхних лесов, что стояли под самым куполом, весело рассмеялся старший артельщик дедушка Изот, но спорить с Кирилычем воздержался: солнце все одно закрыло облако, и сразу потускнели настенные росписи и иконостас, а старый изограф знал, что краску лучше всего класть по солнечному лучу. И по тому, как дед запел бодрым голосом свою любимую песню: «Ах, кабы на цветы да не морозы, и зимой бы цветы расцветали», — все поняли: работе и в самом деле шабаш! С хоров раздался звонкий перестук сапог, и на вольный воздух из темноты церкви выскочили младшие артельщики, любимые внуки деда Изота — Никита и Ромка.

— Благодать-то какая! — Старший, Никита, остановился на высоком крыльце и обвел руками, точно замыкая в круг, и казавшиеся темно-синими под дождем бескрайние пойменные луга, и седой Волхов, издали похожий на широкое озеро, и темно-красные стены Детинца, словно щиты сдвинутые дождем друг к другу над водами Волхова, и маячившее за городским валом и лугами сельцо Волотово, где, по преданию, проживал в оны годы князь Гостомысл.

— Эх! Хороши после дождя огурчики с грядки! — мечтательно произнес Кирилыч, раскладывая под навесом на чистом полотенце нехитрую снедь: пышный каравай домашнего хлеба, зеленый лучок, жбан с квасом.

— Да я мигом в поповский огород за огурчиками, в два счета обернусь! Айда, Никита! — Ромка словно и не доводился погодком старшему брату: Никита и в 18 лет отрок, высокий, белоголовый, а Ромка вылитый цыган — ловкий крепыш с вьющимися черными волосами и развеселыми вороватыми глазами. Дед Изот не раз отмечал, что, глядя в них, новгородские молодки враз как-то беспричинно глупели и, отвернувшись, прыскали в рукав.

— Я те сбегаю... — пообещал он на всякий случай внуку.— Пока краски не разотрешь, я те сбегаю! — Да куда там! Ромка все дедушкины угрозы почитал за ласку. Одно знал твердо: пока дед мурлыкает песню, он мягок яко воск. Недаром остальные новгородские изографы кличут дедушку певчим Изотом.

Ромка уже вихрем сорвался с крыльца, орлом перелетел через высокий плетень поповского огорода и был таков. «Нет, что ни говори, ежели старший в мать, младший непременно в отца. Бунтует в Ромке стрелецкая кровушка, ох бунтует!» Дед даже песню мурлыкать перестал: вспомнилась, должно, та широкая свадьба, которую покойный брат Николай устроил для своей любимой дочки Дуняши. Почитай, вся родня сошлась, даже деревенские заявились.

Еще бы, приглянулась Дуняша не местному новгородцу — выходила замуж за удалого стрелецкого десятника, залетного московского соколика! И кто знал, когда свадьбу играли, когда песни пели, что поджидает молодого стрельца не чин сотника в Стремянном полку, а царская плаха на Лобном месте. Свадьбу-то играли еще при царевне Софье, когда стрельцы в великой силе были, и никто не ведал, что подломится та сила, словно гнилая доска, и Дуняшу с двумя мальцами изгонят, как вдову казненного стрельца, с широкого замоскворецкого подворья, а двор тот отпишут на государя. Не знали, не ведали, в

Рождественской церковке и венчалися! А как узнали да спроведали!.. Николай-то, брательник деда Изота, к тому времени преставился, и в доме его всем заправляла старшая дочь Глафира. Та родную сестру и на порог не пустила: государевы, мол, ослушники. Да и прочая новгородская родня отвернулась, испугалась тяжелой царевой руки. Так и вышло, что только одинокий как перст дед Изот и принял Дуняшу с сиротами. Дуняша, правда, недолго и пожила — все скучала, должно, по срубленной на плахе буйной стрелецкой головушке. А деду Изоту хочешь не хочешь, а пришлось и дале жить: на руках-то двое сирот осталось, не по миру же их пускать. Так и на восьмой десяток завернул, дабы внуков приемных вырастить. Зато и подросли соколики! Дед с улыбкой обернулся к старшему, Никите, и улыбка у старика стала глубже и доверчивей.

— Что, милай, смотришь, аль красавицу выглядел? — спросил он его с той же лаской, с которой спрашивал когда-то любимую племянницу свою Дуняшу. Потому как если Ромка в отца, то Никита — вылитая Дуня, их, кор-невской, старинной новгородской породы.

— И впрямь, дедушка, красавица! Глянь-ко! — Вдали, над дымящимся после дождя лугом, всплыла, словно ее кто-то на руках приподнял, церковь Спаса на Ковалеве. И робко, совсем по-девичьи, переглянулась с нею Нередица. А за Волховом ответно заблистали купола Юрьева монастыря. Ну а за Юрьевым, каждому новгородцу то было ведомо, синело Ильмень-море, а там, далеко-далеко на юге, высился сказочный Царьград. Ведь по этим водам и проходил когда-то великий путь «из варяг в греки».

«Никак сам отец Амвросий к нам жалует, на труды наши, должно, воззреть решил батя! Эх, как бы он Ромку на грядках-то не словил!» — Кирилыч с досадой начал собирать обеденную снедь. И впрямь, от поповских хором, что чернели за огородом, выкатился круглый, как колобок, бородатый уличанский поп Амвросий и покатился к церкви меж грядками с огурцами и репой. По тому, как он налился кровью, грозно сопел и отдувался, ясно было, что отец Амвросий зело сердит и гневен. Не склонив головы на общий поклон и не дав обычного благословения, он, тяжко перепрыгивая через ступеньки, не взошел, а вбежал в храм и ринулся к главному иконостасу.

— Яко учат святые отцы писать уставные лики? — строго обернулся он к Изоту. И не дождавшись ответа, продолжил писклявым голосом: — Писать-то учат, как и молиться, по заветам дедов и прадедов наших! А кто от оных заветов отступится, себя потеряет! Знамо тебе сие?

— Знамо, только времена — они не стоят, господине, в запруде, текут, яко Волхов...— Дедушка Изот не любил заказчиков уставных, коим любая «сказка» изографа видится дурью и кои не понимают, что без этой своей «сказки» не понять изографу душу старого мастера, не подновить удачно старинную икону.

— Времена текут?! А ведомо тебе, что все на круги своя вертается? Это ныне гордыня людишек заела. Человек себя наравне с богом ставит. Но вернутся еще к нам времена Алексея Михайловича Тишайшего! Вера и благочестие снова укоренятся в душах неразумных россиян. Дай срок! Времена те не за горами. А за грехи наши и гордыню бесовскую скоро грянет гром божий и явятся к нам господа шведы, как в великую смуту! Думать страшно, что тогда свершится над Новоградом! Потому бери сию доску испоганенную и неси на солнышко!

Отец Амвросий выскочил на крыльцо и воззрился на Никиту с видимым гневом и отвращением. Оттого, наверное, что Никита давно уже выполнял у деда самую тонкую работу — подновлял уставные лики, он и стал замечать за собой желание разгадывать суть человеческих лиц. Но вот толстое, по обычной видимости благодушное лицо отца Амвросия его обмануло. «С такими лицами вообще легче обманывать!» — подумал Никита.

Меж тем отец Амвросий в великом гневе уже подскочил к нему:

— Так это ты, маловер, святую Анну подновлял? Ты?!

«Дознался-таки! — Никита разозлился даже не на

попа, а на доносчика.— Сам-то поп спиной к иконостасу стоит — ничего бы и не разглядел толстый дуролом! Да другие, видать, постарались. Не иначе как Игнатка — сынок церковного старосты и донес».

— А ведаешь ли ты, пащенок, что Анна — сиречь благодать божья?! — дошли до Никиты крики разгневанного отца Амвросия,— А сие что? — Жирный палец уставился на поставленную лицом к солнцу икону,— Сие благодать божья? Тьфу! Да это же моя холопка Оленка, дворовая девка, что мне полы моет, портки стирает... Ах ты пащенок! Отец твой голову сложил на плахе за старый обычай, а ты сей срамной иконой церкви божией зуботычину дал?!

Но тут в спор неожиданно вмешался дедушка.

— Не гневи бога, батюшка! Не вещай за всю православную церковь! Ступай домой и отмойся от грязи своих речей! А отрока я и без тебя накажу! — И в доказательство Изот сердито дернул за светлые кудри покорно склонившего перед ним голову Никиту.

Отец Амвросий, как бы задохнувшись, замолк и покатился через огород к своим черным хоромам. Только там он словно опомнился и издали погрозил всем маленьким кулаком.

— Да, плакали теперь наши денежки...— ворчливо заметил Кирилыч,— и виной всему девка! Ох, бабы, бабы! — После своей разгульной жизни в буслаевские годы Кирилыч так никогда и не женился, а своих женатых сотоварищей именовал несчастными каторжанами, плененными судьбою.

«А девушка-то и впрямь красавица!» Дед залюбовался нежным и тонким очертанием девичьего овала на иконе. Солнечные лучи, брызнувшие после дождя, казалось, так и ласкали краски: зарумянились щеки, засмеялись, словно живые, глаза.

— Дышит, вот те крест, дышит! — вскрикнул подошедший Кирилыч.

— И впрямь дышит! — Дед шагнул в сторонку, дабы не спугнуть первого взгляда.— Но и отец Амвросий прав: сие не икона, сие парсуна! И парсуна отменная! — И с радостью подумал, что, может, это и не парсуна даже, а картина нового письма. Да не из тех мрачных полотен, на кои нагляделся дед в замках ливонских баронов, когда ходил в молодые годы за рубеж с плотницкой артелью. Нет, в тех темных холстах не было жизни. А здесь — высокое озарение души. И радоваться надо — есть богатырский талант у Никитушки! И бояться: не зарыла бы жизнь сей талант в землю! Дед с показной суровостью посмотрел на застыдившегося Никиту и сказал властно:

— Ты, парень, вот что, отнеси икону сегодня же домой да поставь в горенку. Не то, почитаю, скучаешь один там ночами по зазнобушке! — И лукаво подмигнул Кирилычу. Тот захохотал так, как умел когда-то в Господине Великом Новгороде смеяться Васька Буслаев: громко, простодушно и от всего сердца. За смех этот и выкупил в свое время дед Изот разоренного купецкого сына, буяна и ёрника Кирилыча из долговой ямы.

И свидеться с Оленкой Никите удалось только через неделю после истории с иконой и отцом Амвросием. Попадья навалила на девушку столь много работы, что Оленка и на час не могла отлучиться с поповского подворья. Сам отец Амвросий в церкви боле не показывался, хотя деньги за работу, вопреки мрачным предсказаниям Кирилыча, заплатил исправно.

— Ох не нравится мне эта доброта! Слишком много церквей в Новгороде, чтобы в наших краях поп мирянину обиду простил! — сердито ворчал Кирилыч, когда снимали леса. Теперь всем открылись писанные чудесным лазорем, подновленные настенные фрески, а сверху, из-под самого купола, сурово и властно смотрел осиянный льющимся через узкие окошки „светом Вседержитель письма славного Феофана Грека.

— Деда, а пошто он кулаком-то грозится? — Роман всегда так: во фресках его интересовало движение, рассказ, а не узор и краски.

— А насчет того есть одна сказка, внучок! — Дед с младшим внуком обращался всегда не то чтобы ласковее, а как-то веселее — был и понятней и проще, и жизненный путь его, считал дед, будет прямее, чем у Никиты, — Писала в давние времена одна артель церковь. Писали и Вседержителя. Писали по уставу — с рукой благословляющей. А утром пришли — рука в кулак сжата. Ругнулись мастера и решили, что хлебнули вечор медовухи. Переписали. На другое утро приходят: опять рука в кулак сжата! Взялись они в третий раз за кисти и слышат вдруг голос сверху: «Писари, о писари! Не пишите меня с рукой благословляющей, а пишите с рукою сжатою! Держу я в той руке Господин Великий Новгород, и коли рука моя разожмется — тут и конец граду Новгороду!» Вот с тех пор наши новгородские мастера и пишут Вседержителя на свой сказ — с рукой сжатой, а не благословляющей!

— Но сей-то лик писал не новгородец, его ведь сам Феофан Грек писал, дедушка! А рука все одно сжата! — перебил старика Никита.

— Так оно так, лик сей писал великий Феофан! — согласился дед.— Прав ты, Никита,— малость учен, потому и прав. Но оставь-ка на время свою ученость и подумай: где жил Феофан-византиец лучшие свои годы? Ты думаешь, он наших сказок не слышал, медовухи нашей не пил, с мастерами нашими не водился? То-то! Большой был мастер, не спорю, но говорил сей грек в

Новгороде русским голосом! — Дед закашлялся и махнул рукой.— А впрочем, шли бы вы гулять, ученые головы! Нонче отец Амвросий нам всем расчет дал, не поскупился! Берите-ка! — Дед раскрыл кожаный кошель и дал братьям по рублевику весомой чеканки. — Ступайте, ступайте! — рассмеялся он удивлению внуков: никогда до того не баловал он их такими деньгами.

— Эх! Сегодня наш брат мастеровой и загуляет! — радостно подмигнул Ромке Кирилыч.

— Я те погуляю! — грозно пообещал дед.— Расчет не получишь, пока вечером остальные леса не приберешь. Мне еще сегодня верхний строй подновить надо.