Читаем Периферия онлайн бесплатно

Город возник из ничего и какое-то время парил над равниной в лиловых струях кипящего воздуха. У города были широкие плоские зеленые крылья. Потом кварталы встали на свои фундаменты.

— Чиройлиер, — объявил Ракитин. — Люби и жалуй.

Якорь был отдан, и он, словно капитан, напряженно ждал, удержит ли судно тугая, звенящая цепь. Течение могло понести их дальше. А куда — дальше? И зачем — дальше?

Замелькали деревья, почти черные, шарообразные, и овальные, и стреловидные. С разными скоростями перемещались розовые и белые фасады, шиферные крыши, какие-то стеклянные и фанерные киоски и неожиданные на этом обыденном фоне яркие цветочные клумбы.

— Нам должно повезти! — улыбнулась Катя и придвинулась к своему спутнику.

Он словно не услышал этих горячих, окрашенных в ожидание слов. Он смотрел на город, который, наверное, примет их и согреет и предоставит поле для сева. А возможно, он их отвергнет. Лениво и равнодушно скользнет по ним взглядом и отвернется. Синица или журавль? Но пока и синица не очень-то шла им в руки.

— Повезет, вот увидишь! — сказала Катя, и прижалась к нему, и погладила его руку, и подождала ответной ласки, и не обиделась, не дождавшись ее.

— Не знаю, — сказал Николай Петрович, не отрывая пытливого взгляда от непритязательных домов.

— Повезет, обязательно повезет, я верю в твою звезду. У меня интуиция. И у меня ты.

«Ты ни в чем еще не уверена, — подумал он. — А вот я, я уверен. Ты смотришь на жизнь не так и понимаешь ее не так. Другое ощущение бытия? Перевес эмоционального начала над логическим?»

Он обнял ее, и она поняла, что но прибавила ему уверенности.

— Ты ведь умный-умный!

— Не льсти, — попросил он.

— Ты у меня самый умный, и самый лучший, и самый нежный.

— Какая ты непоседливая. Зажмурься! Я скажу, когда открыть глаза.

В двух городах, Зарафшане и Навои, его идеи сочли журавлем в небе. Журавль — он ничей и будет ничей. Конечно, прямо ему не отказали. Но, не встретив понимания, он отступил. Люди не были готовы поддержать его. Можно ли винить их за это? Он винил только себя. «Мы — сами, мы — без вас, мы — как привыкли!» Это не было произнесено, но это подразумевалось. Пожалуйста — сами, пожалуйста — как привыкли. Оставалось извиниться за причиненное беспокойство, и он извинялся и откланивался. Инициатива снизу, ее пути-дороги. Да и нужна ли она? Не лучше ли помалкивать, набрав в рот воды?

Нетореные пути влекли и влекут немногих. Сделав этот вывод, он не возгордился причислением себя к немногим, он только попытался войти в их положение. Лишние хлопоты, мытарства, необходимость доказывать, убеждать, оспаривать аргументы оппонентов, которым страшно дороги их азбучные истины, — лучше от этого быть подальше, подальше. Все познается в сравнении, а сравнение говорит, что наезженная колея и спокойствие милее. Он вспомнил августовскую черноморскую волну, которая набегает лениво, как бы делая одолжение, и поднимает на зыбкий гребень, и качает, как медленные качели. Да здравствует все привычное, что уже было вчера и будет завтра, и послезавтра, и во веки веков! «Не юродствуй, — сказал он себе после Навои и Зарафшана, — жизнь не так проста, и ты имел дело не с одними консерваторами. Надо, чтобы тебя ждали».

Он побывал у своего друга, который теперь работал инспектором в Центральном Комитете Компартии Узбекистана, и заручился его поддержкой. Друг порылся в своем багаже и назвал Чиройлиер. Приезду Ракитина в этот город предшествовал звонок сверху, русское «авось» исключалось: его рекомендовали.

Зашипело, засвистело. Пролеты моста висели над слепящей гладью большого канала. Железо грохотало о железо, и гудел, вибрировал потревоженный металл.

— Ничего городок, — сказал Николай Петрович. — Ты как считаешь?

— Я — как ты! — тотчас откликнулась Катя.

«А ничего городок!» — мысленно повторил он. Здесь им надо будет пустить корни, стать своими для граждан Чиройлиера и для отцов города, в первую очередь для отцов: удастся это, получится и остальное. «Здесь целина, и здесь уважают новаторов», — еще подумал он, готовясь к предстоящему диалогу. Он не боялся. Но очень не хотелось опять остаться ни с чем. «Умозрительствуешь! — укорял он себя в следующую минуту. — Все это общие рассуждения. Но всегда конкретны люди, за которыми закреплено право решать. Они за тебя или против. И если они против, на второй план откатывается твоя правота, и понятие справедливости, и понятие долга. Если люди, решающие твой вопрос, против инстинктивно, по природе своей человеческой, апеллируй хоть в ООН — они не изменят своего мнения».

Здание горкома партии отличало отсутствие архитектурных излишеств. И весь Чиройлиер не был обременен ими. Комфорта, как им показалось, в городке тоже было в обрез.

— Ну, ни пуха тебе, ни пера! — воскликнула Катя и подтолкнула Николая Петровича к добротным дубовым дверям.

Села на скамейку против благоухающих роз и прохладного фонтана. Сложила руки на коленях, стиснула ладонью ладонь. Если и здесь не получится, придется возвращаться в Ташкент. Нет, только не возвращение на круги своя. Там ему будет просто невмоготу, и ей тоже. И она мысленно убеждала незнакомого ей человека, секретаря Чиройлиерского горкома партии, внять доводам ее мужа и согласиться на эксперимент. Только согласиться, всего-навсего согласиться. Она верила в Николая Петровича. Верила, и одновременно присутствовало беспокойство и за его, и за свой завтрашний день. Оно пришло и осталось, как остается болезнь, — не спрашивая разрешения.

Широкая лестница, покрытая красной ковровой дорожкой, привела меня в приемную, яркой достопримечательностью которой была розовощекая девушка, прильнувшая к пишущей машинке. «Рахматулла Хайдарович», — повторил я про себя несколько раз имя первого секретаря Абдуллаева. И спросил у симпатичной секретарши:

— Нельзя ли сделать, чтобы какое-то время нам не мешали?

— Телефоны я отключить не могу, — сказала девушка с легким раздражением воспитанного человека, которого беспокоят беспричинно. — А работники аппарата и посетители спрашивают у нас разрешение, прежде чем входят.

Она не поинтересовалась, кто я и что привело меня к Абдуллаеву, и это показалось мне добрым предзнаменованием.

Рахматулла Хайдарович поднялся, сделал два неспешных шага навстречу. И через минуту уже комментировал мое краткое вступление:

— Социолог? Редкая птица для наших жарких мест. Можно сказать, впервые вижу, впервые руку жму.

— Хотелось бы прочно связать свою судьбу с вашим городом, — сказал я, стремясь сразу же возбудить в нем любопытство.

— Вы не молодой специалист. Чем объяснить ваше намерение? Маленькое крушение или…

Наши глаза встретились. Не чванлив, внимателен и прост был чиройлиерский секретарь. Очевидно, ступеньки его служебной лестницы вели из самых низов, из гущи какого-нибудь трудового коллектива; добротный костюм и ладно повязанный толстым узлом серебристый галстук не могли этого скрыть. Массивные щеки казались одутловатыми. «Большеголов, — увидел я. — И не улыбчив. Разве что среди близких. Пытлив, пытлив».

— Если быть кратким, несколько разочарован в чистой науке. Хочу настоящего поля для приложения своих сил.

— Будьте кратки, но не чрезмерно. Чем вас не устраивает социология в чистом виде?

— Можно, конечно, работать на научные журналы, множить ценные рекомендации. Вначале это интересно. А потом видишь, что куда интереснее живое дело, от него конкретная польза. В предыдущей работе было много умничанья, теоретизирования. Она не удовлетворяла меня оторванностью от нужд практики. Не червь же я кабинетный! Так я рассудил. Как говорят в партийных кругах — критически оценил пройденный путь.

— Вы знаете, как говорят в партийных кругах?

В его тоне я уловил легкое подтрунивание.

— Был секретарем первичной парторганизации, членом райкома партии. И на этой общественной должности испытал то, что вам сейчас предлагаю.

— И получилось?

— Мне кажется, да.

— Ну, а диссертацию защитили?

Я почувствовал в собеседнике умного оппонента.

— Защитил, — сказал я. — Это лучше, чем если бы мне предстояла защита?

— Это много лучше! — Рахматулла Хайдарович Улыбнулся, обнажив крупные и чистые белые зубы. И ему не были чужды эмоции, и он знал рамки, в которых им надлежало пребывать.

— В узком смысле — я специалист по трудовым ресурсам, — говорил я, отвечая улыбкой на улыбку. Разговор, как мне казалось, приобретал доверительный характер. — И мне, собственно, следовало искать пристанище не у вас, целинников, а в районах с избытком рабочих рук — в благодатной Ферганской долине, ставить вопросы о строительстве предприятий и филиалов в нашей сельскохозяйственной глубинке. Но этой работе уже задано правильное направление, и дальнейшее зависит не от подсказки со стороны — я же устал быть подсказчиком, которого плохо слышат. Если на местах того желают, у них появляются филиалы, а если нет, подсказки не помогают.

— Имеющий глаза да увидит! — сказал Рахматулла Хайдарович.

Я понял его так: не слишком-то сложно увидеть то, что не спрятано за семью замками.

— Меня привело к вам другое.

Его дружеская ирония настораживала меня.

— Наша пропаганда давно уже не остра и не наступательна. А почему? Потому что идет от заданности, и ее связь с жизнью чаще всего формальная. Работники идеологического фронта редко разговаривают с людьми искренне, зато непомерно много вещают: боятся выпустить из рук спасательный круг прописных истин. А возьмем лозунги, которых и в вашем городе на каждом перекрестке по одному. В них вчерашний день, в неизменном виде они сопровождают нас по жизни от рождения до смерти. За прописные истины очень удобно прятать отсутствие инициативы. Я не прав?

— Хм… отчасти. — Глаза Рахматуллы Хайдаровича сверкнули, словно одобрили сказанное.

Глаза-агаты. Не попасть бы впросак. Но ведь Абдуллаеву известно и другое. Новшество, давшее жизнестойкие побеги, будет замечено и должным образом оценено. То есть связано с его именем.

— Позволю заметить, что я прав более чем отчасти. Надо уходить от канонов, от старых форм и приемов работы.

— От исчерпавших себя форм, — поправил Рахматулла Хайдарович.

— Верно! — согласился я. — Если не забывать, что каждый человек неповторим, то упор надо делать на индивидуальную работу с людьми, искать новые пути воздействия на человека. Коэффициент полезного действия человека может меняться в широких пределах, и с нас никто не снял обязанности добиваться его максимума. Напротив! Больше, лучше, быстрее — так ставится вопрос! Теперь посмотрим, сколько в Чиройлиере пропагандистов, агитаторов. Сотни! А какой от них прок? Да один добросовестный активист делает больше. Все это бумажные силы. Эти силы давно бездействуют. А мы показываем, что используем их на всю катушку. А как нам этого не показывать? Ведь мы, только мы виноваты, что этого нет.

— Допустим, — строго произнес секретарь.

— Я предлагаю эти силы уменьшить до разумной величины, раз в пять. Оставить в агитаторах лучших и, чтобы не работали вхолостую, возложить на них новые функции.

— Любопытно!

Неужели ему не изложили суть?

— Я много думал над тем, что сейчас вам предлагаю. Это уже получалось. Надо идти к людям, в их дома, квартиры. Расспрашивать о том, что их волнует, узнавать нужды, запросы, как им работается, что нужно сделать, чтобы они больше зарабатывали, что нужно сделать, чтобы вокруг был порядок. Через какое-то время вы будете знать о своем городе абсолютно все. Станете самым информированным в стране секретарем горкома партии.

— Я бы не сказал, что мы плохо связаны с трудящимися.

— Не каждый садится за письмо, снимает телефонную трубку или записывается на прием, чтобы уведомить вас о недостатках, свидетелем которых он стал. Мы же войдем в дом к каждому. И дальше только от нас будет зависеть, ответит ли человек искренностью на нашу искренность. А выводы вещь нехитрая. Вы очень скоро увидите, кто нервен, и вял, и не брезгует недозволенным, а кто тянет за двоих, только вагоны прицепляй, и начисто забывает о собственном благополучии. И вам ничто не помешает освободиться от первых и воздать должное вторым. Вы сделаете это, и это будет замечено.

— Ну, суеты вокруг и так предостаточно. Лучи славы мне ни к чему, мне достаточно солнечных, они никого не обходят стороной, — заметил Абдуллаев. Настроен он был вполне доброжелательно. — Тщеславие, конечно, кое в чем помогает, но обращаться с ним следует осторожно. Только умеренные дозы и постоянный самоконтроль. Вы, как я заметил, честолюбивы. В умеренных дозах это приемлемо, в гипертрофированных — извините, нет. Это в порядке профилактики. Теперь о деталях. Скажем, я строитель, старожил города. Семьянин. Задавайте мне ваши вопросы!

— Сначала это анкетные данные. Затем условия вашего труда. Далеко ли объекты, как с транспортом? Организация труда, простои, неразбериха. Внедрен ли хозяйственный расчет? Что за народ в бригаде, что за человек бригадир, и нет ли среди вас людей, которые были бы более достойны этой должности? Чего стоят мастер, прораб, начальник управления? Спрошу, есть ли условия для профессионального роста, желает ли мой собеседник такого роста, что для этого нужно. Выясню, что, по его мнению, сделать, чтобы бригада работала с большей отдачей. Как поощряется честная работа, какие меры принимаются в отношении тех, кто на работе не горит? Принципы социальной справедливости в наше время определяют многое, и надо, чтобы они работали. Потом расспрошу его жену, перейду к нуждам семьи. Ну, тут жилищные условия, школа, сфера обслуживания. Я наверняка узнаю, как работают несколько продавцов, учителей, врачей, справляется ли со своей задачей общественный транспорт, кто хозяин на базаре, колхозник или перекупщик, какие товары прямиком текут к спекулянту. Далее поинтересуюсь, предпринимали ли мои новые знакомые что-нибудь, чтобы впредь их не обвешивали, не обсчитывали, не вымогали у них подарки? Скорее всего, они ответят отрицательно. Я попробую разбудить в них гражданские чувства, увядшие от редкого употребления. Из фрагментов сложится картина, и вы увидите, со ссылкой на конкретные источники, где у вас порядок, а где его нет.

— Вы, я чувствую, заряжены для боя. — Брови Рахматуллы Хайдаровича изогнулись, глаза стали больше и посветлели.

Я готов был поклясться, что он подтрунивает надо мной, но его ирония оставалась благожелательной. Наступила решающая минута. Два раза я уже поворачивал от распахнутых настежь, как мне казалось, ворот. И мне очень не хотелось поворачивать снова. Я посмотрел на Абдуллаева снизу вверх. Но в агатовых его глазах, в потупленном его взгляде уже не было ни одобрения, ни неприятия. «Нейтралитет? — спросил я себя. — Не надо нейтралитета».

— Вы хотите… подумать, посоветоваться?

Рахматулла Хайдарович покачал головой.

— Нужно ли вам то, с чем я пришел?

— А почему бы нет? Должен сказать, что меня такое начало вашего здесь пребывания устраивает.

— Скоро для вас перестанет быть секретом, кто в городе живет не по средствам.