Читаем Переводчица из «Интуриста» онлайн бесплатно

Я живу в старом ленинградском доме на самом последнем этаже. Лифта у нас нет, и, когда по лестнице поднимается человек, эхо отдается высоко под сводами. Я бегу по лестнице быстро, а потом останавливаюсь и слушаю, как там, наверху, гулко отдаются мои шаги. Я живу в этом доме всю свою жизнь. Жила здесь с мамой и папой, а теперь, когда их нет, живу одна. Соседи по квартире опекают меня, а добрая толстая тетя Муза говорит мне: «Смотри, Аська, ты становишься самостоятельной».

Три раза я повертываю ключ в замке, потом широко распахиваю дверь и стою на пороге секунду, разглядывая комнату. Это у меня старая блокадная привычка. Потом иду к окну и смотрю, начался ли дождь. Дождь каплет неуверенно, чуть-чуть, но люди уже раскрыли зонтики и торопливо шагают по тротуару: красные, зеленые, черные зонтики. Качаются зонтики, торопятся неизвестно куда. Домой спешат или на свидание? Ой, люди, ничего-то вы не знаете! Живете себе в полной неизвестности. А меня на работу приняли! На самую настоящую работу! С окладом и ответственностью. Я теперь, как и вы, буду по утрам торопиться, и соседи будут удивляться, что это со мной случилось, что я такая точная. Я буду работать семь часов в день и дважды в месяц буду получать зарплату. И если когда-нибудь, люди, вы спросите меня: «А вы учитесь, девушка?» — я засмеюсь в ответ: «Что вы! Я работаю. Работаю переводчиком в „Интуристе“». И когда мы расстанемся, вы будете удивляться про себя: «Подумать только, такая молодая и уже работает переводчицей в „Интуристе“!»

Пере-вод-чик! Пере — приставка, вод — корень, чик — суффикс. Чудный суффикс «чик»! Чик-чирик. Птицы прилетели. Чик-чирик. Весна наступила. Чик-чирик. Меня взяли на работу.

В гостинице — зеркальные двери. У дверей стоит швейцар в костюме, расшитом золотыми галунами. Но мы ходим на работу не через эту дверь, а через маленький служебный вход сбоку. Там сидит табельщица, и там мы обязаны вешать свои номерки. У меня тоже есть номер: жестяная бляшка с цифрой 17.

Весною переводчики «Интуриста» готовятся к началу сезона. Они изучают город, музеи, метро и прочие достопримечательности. Это, конечно, интересно, но уж очень это напоминает мне студенческую жизнь. Когда по утрам мы выходим из гостиницы и веревочкой тянемся к Эрмитажу с тетрадками под мышками и когда, застыв у картины, судорожно записываем все, что рассказывает нам экскурсовод, — ну это же форменное студенчество! А студенчество меня уже тяготит. И все же приходится записывать и про колорит, и про игру света и тени.

«Богатство красок, необычайно жизнерадостный колорит картин, непревзойденное мастерство художника подтверждают…» Что «подтверждают» — мне никогда не суждено узнать. Валя, моя соседка, наклоняется ко мне и шепотом спрашивает: «Не хочешь смыться?» — «Конечно, хочу!» Она кивает в сторону, и, когда группа переходит к другой картине, мы тихонько выскальзываем из зала.

До чего же хорошо на улице! И гораздо теплее, чем в музее. Нева очистилась ото льда, и на волнах лениво покачиваются солнечные зайцы. Лоснится не просохшая после дождя набережная.

— Я все это знаю, — говорит Валя, — в прошлом году слушала эти самые лекции, сдавала здесь экзамены и даже работала с туристами, но потом меня уволили. С окончанием сезона. Здесь, на этой работе, никогда не знаешь наверняка, что с тобой будет после окончания сезона.

— Ага, не знаешь, — отвечаю я. И молчу, потому что греет солнце и настроение у меня самое благодушное.

Валя снимает шапку, встряхивает головой и становится похожей на одуванчик: такая она тоненькая и такая у нее пушистая светлая голова.

— В отделе кадров обещали, что в этом году меня обязательно оставят. Хотя бы в бюро обслуживания. Думаю, что на этот раз они не обманут. Конечно, мало радости сидеть круглый год в бюро, но что поделаешь… Раз я не могу жить без «Интуриста». Зайдем в «Пирожки».

Мы заходим в пирожковую, пьем кофе и едим пирожки. Мы молчим. Каждый думает о своем. Я думаю о том, как мне повезло! Через какие-нибудь две недели мне дадут туриста или группу туристов, я весело улыбнусь им и скажу: «Здравствуйте, господа!» Мы пойдем по Невскому, потом поедем в лакированном ЗИЛе вдоль набережных, пройдем по музеям, будем смотреть в театре самый лучший балет, а потом будем прощаться на аэродроме. «Как жаль, что мы расстаемся! Как приятно было познакомиться с таким образованным, с таким знающим гидом! Никогда вас не забудем!.. Прощайте… До свидания…» А потом, может быть, даже песня. Да, да, я сама слышала, как однажды какие-то туристы пели в автобусе песню, посвященную своему переводчику, и смеялись, и махали руками, и кричали что-то, а он стоял на тротуаре растерянный и растроганный. Я, конечно, не растеряюсь. Я улыбнусь скромно и скажу… Что я скажу?..

— Ну, ты готова? Идем. С капустой самые вкусные. Правда? Ну что ты смотришь, как будто с неба свалилась?

— Поздравляю. Тебя отправляют.

— Куда отправляют?

— Как куда? По туру. Я слышала разговор в Центральном бюро. Сказали, что назначат тебя. Ты сходи и узнай. Нет, лучше погоди. Тебя вызовут, наверное. Да ты раздевайся, раздевайся, что стоишь?

Я стою неподвижно около раздевалки, и дождь с моего зонта стекает прямо на ковер. Я смотрю то на Валю, то на темное пятно на ковре и ничего не понимаю. Почему меня, недоучившуюся и неопытную, посылают по туру? И что значит по туру? Далеко ли это? Нет, Валя что-то напутала.

— Да нет же, уверяю тебя, слышала собственными ушами. Говорят, некого послать. Соколова и говорит: «Ну что ж, раз некого послать, пошлем Майкину». Слышала собственными ушами.

…Вот, значит, как это все быстро случилось. Никаких двух недель. Сегодня! Может быть, даже сейчас. И с целой группой. Но я почему-то больше трушу, чем радуюсь.

Я снимаю пальто. Потом поднимаюсь на второй этаж и захожу в комнату переводчиков. Сейчас, вот только я переступлю порог этой комнаты, меня вызовут к старшему переводчику. Я начинаю волноваться. Вдруг на меня посмотрят и решат, что я еще недостаточно зрелый товарищ. Я волнуюсь все больше и больше.

— Майкина, в кабинет к управляющему!

Кто это сказал, я не знаю. Я только растерянно оборачиваюсь к Вале и спрашиваю:

— Кто это управляющий?

Валя смеется:

— Управляющий — это управляющий. Помнишь, я показывала тебе внизу вчера вечером? Толстый такой. Иди вниз на первый этаж и налево. Там его кабинет.

Управляющий, высокий тучный человек, легко и свободно движется по кабинету. Кажется, что ему не составляет никакого труда носить большое и плотное тело и делает он это с удовольствием. С таким же удовольствием он говорит, тщательно разделяя слова, округляя фразы и делая многозначительные паузы. Во время пауз он останавливается передо мною и смотрит на меня внимательно и спрашивает: «Понятно?», а я стараюсь выглядеть солиднее и киваю головой: понятно. Управляющий смотрит на меня еще несколько секунд, и за это время мысли, обгоняя одна другую, проносятся у меня в мозгу. Я думаю, что он, наверное, догадывается, как я неопытна, растерянна, и, наверное, сомневается, можно ли доверить мне столь ответственное дело.

Ну конечно, я уже вижу, что он начинает сомневаться. Вот сейчас скажет мне… Но управляющий ничего не говорит, а продолжает шагать по кабинету от двери к окну. Я вздыхаю с облегчением. Пронесло! И снова вслушиваюсь в красивый спокойный голос управляющего:

— В группу ваших туристов могут попасть самые разные люди, и доброжелательные, и сочувствующие нам, и наши откровенные враги, наши недоброжелатели. Но и с теми и с другими вы должны вести себя с достоинством, ни на минуту не забывая, что вы представляете в глазах этих людей советский народ.

Представлять советский народ! Нет, я, наверное, и не смогу этого. Не справлюсь. Буду так волноваться. И потом, что значит: представлять?

— Представлять нашу страну, — говорит управляющий, — это не значит что-то изображать из себя, пытаться предстать перед своими туристами лучше, чем вы есть. Представлять достойно — это значит хорошо работать, точно, слаженно, найти правильный тон поведения с туристами, дружелюбный, но и с чувством собственного достоинства, это значит — с увлечением подойти к своему делу, постараться, чтобы ваши туристы полюбили нашу страну.

Я слушаю управляющего. Его ровный голос успокаивает меня.

Управляющий останавливается передо мною. Он как будто выжидает, скажу ли я что-нибудь, но я молчу. Тогда он продолжает:

— В вашей работе могут быть разные случайности. Непредвиденные. Ни я, ни вы заранее не можете предположить, что случится. Поэтому я не могу дать вам советы на все случаи жизни. В нужный момент вам на помощь придет ваш ум, ваша сообразительность. Не спешите, никогда не поступайте опрометчиво. Если вы не знаете чего-либо, обратитесь в бюро обслуживания той гостиницы, где будете жить, или звоните нам. Не стесняйтесь. Звоните, как только у вас возникнут затруднения. Понятно?

Я киваю головой: понятно.

— Вы получите все необходимые документы у Варвары Михайловны Соколовой. Она и расскажет вам, как с ними надо обращаться. Ну что ж, я желаю вам удачи! — Управляющий протягивает мне руку, я поднимаюсь с кресла.

— До свидания.

Но крепкая рука управляющего удерживает меня. Он наклоняется ко мне и, заглянув мне в глаза, вдруг спрашивает, доверительно понизив голос:

— Трусите?

В замешательстве я хочу сначала ответить, что нет, не трушу, но говорю почему-то: «Да!» И управляющий смеется и еще крепче пожимает мне руку.

— Ничего! Это поначалу всегда так. А все будет очень хорошо! Слышите, очень хорошо!

Конечно слышу!

Мои туристы едут в Москву поездом «Хельсинки — Москва». Я должна сесть в этот поезд во время его стоянки в Ленинграде. Это будет в 12 часов ночи.

Когда засыпает весь город и гаснут одно за другим окна в домах, не спит вокзал. Так же как и днем, здесь суетятся и волнуются пассажиры, совсем не волнуются железнодорожники, и тетка в белом халате дремлет за стойкой, притулившись у бака с горячим, вкусным и питательным кофе. Я стою на платформе у фонарного столба. Рядом со мной старенький чемоданчик, на дно которого в последний момент я, усомнившись в своих знаниях, сунула словарь. Я жду поезда. И вот он подходит, глядя на меня немигающим светлым глазом. Я захожу в вагон и говорю проводнику, который отбирает у меня билет:

— Я переводчик. У вас едут туристы из Финляндии?

— Едут, — невозмутимо отвечает проводник и, не взглянув на меня, тычется длинными черными усами в мой железнодорожный билет. Он изучает его так долго, что мне надоедает ждать и я ставлю чемодан прямо на ковровую дорожку. Мимо меня, переговариваясь, проходят быстро люди и прыгают на платформу. «Это мои туристы», — думаю я. Проводник отрывается от билета и говорит:

— Идемте, покажу место.

В моем купе заняты две полки. На них кто-то спит, натянув одеяла на уши. Я тихонько ставлю чемодан и выхожу из купе в узкий коридор. Прохладно. Я засовываю руки в карманы пальто. Робею.

— Это хорошо, что есть переводчик, — говорит проводник, косясь на меня черным мохнатым глазом. — А то ничего понять не могли. От самой границы везем их, а ничего не понимаем. Есть у них один, вроде немножко понимает, но сам говорить не может.

За окном по чуть освещенному перрону двигаются бесшумные тени людей.

— Надо пойти сказать им, чтобы не уходили далеко. Стоим только полчаса, — говорит проводник и идет к выходу.

Я иду за ним, потому что отныне все переговоры будут вестись через меня. У выхода на нас налетает парень. От него пахнет ночной сыростью. Он останавливается и говорит со смешным акцентом:

— Простьитье.

Проводник берет парня за рукав и, показывая на меня, говорит ему:

— Переводчик. Твой переводчик. Понимаешь?

Парень смеется, и я вижу, какие у него ровные белые зубы.

— О, переводчик… Эта харашо… Эта ошень харашо…

Парень протягивает мне руку. Ладонь у него широкая и шершавая, как неоструганное дерево, а пожатие короткое и сильное. Я не успеваю познакомиться с этим парнем, как подходят все новые и новые люди. Они окружают меня тесным кольцом, улыбаются, протягивают мне руки и без конца говорят что-то. Я растеряна. Я не понимаю ни слова. Пытаюсь понять, что говорят они, размахивая руками, дружески похлопывая меня по плечу. Но не понимаю.

Тогда я обращаюсь к тому молодому парню, которого я встретила первым:

— На каком языке вы говорите? — спрашиваю я, возможно отчетливее произнося слова. Но он понимает меня сразу и смеется, смеются все остальные.

— Мы — финны. Мы говорим по-фински, — говорят они, а парень берет меня за руку, встряхивает ее и говорит по-русски:

— Я — финский турист. Нишеко. Ошень харашо.

Проводник наклоняется ко мне и, щекоча усом мою щеку, сообщает доверительным шепотом:

— Через семь минут отходим. Надо попросить их в вагон.

Я перевожу просьбу проводника и сама удивляюсь тому, как быстро меня понимают и как торопятся пройти в вагон мои новые знакомые. «С такими дисциплинированными людьми можно работать!» — думаю я.

Поезд трогается. Он набирает скорость, и вот уже мерно, успокаивающе перестукиваются колеса. Мы стоим у окна, за которым пляшут ночные огни Ленинграда. Вот они все реже и реже. А вот и совсем исчезли. Изредка мигнет огонек разъезда, и снова темно. Мой сосед, тот самый молодой парень, всматривается в темень за окном, потом откидывает голову, так что свет падает на его лицо. Теперь я вижу, что он не так молод, как показалось мне с первого взгляда.

Я понимаю, — начинает он, тряхнув очень светлой головой, — вы учили язык с преподавателем и никогда не слышали настоящей финской речи. Вам будет сначала трудно. Наши люди говорят быстро, порой неправильно, иногда на диалектах, которые мы сами с трудом понимаем. Но вы не робейте! Я помогу вам. Я буду говорить с вами вот так, медленно, как сейчас. Вам понятно все, что я говорю? Так вот. Давайте познакомимся. Ведь мы с вами так и не знакомы. Меня зовут Аарне. Я работаю в обществе «Финляндия — Советский Союз». Наша группа — члены этого общества. Группа хорошая, и я думаю, что работать вам будет не трудно.

Аарне разговаривал со мною доверчиво. А люди, которых я увидела, пока поезд стоял на станции, совсем не были похожи на зарубежных туристов. Они были такие же обыкновенные, смеющиеся, веселые, как наши советские люди. Я подумала с облегчением: «Кажется, все и вправду устраивается хорошо!» Волнение мое утихало.

Мы попрощались с Аарне и пожелали друг другу спокойной ночи. Я зашла в купе. Двое на полках спали, и дыхание их было тихим. Я легла, но заснуть не могла. Мы, видимо, проезжали какую-то станцию, потому что светлые огни за окном стремительно побежали друг за другом и исчезли так же стремительно как появились. И вновь в полной темноте перестукивались колеса и покачивался мерно вагон. Не спалось…