Читаем Переулок Солнца онлайн бесплатно

Annotation

Очень теплая и трогательная повесть о жизни городской бедноты в послевоенной Италии. Середина XX века, маленький двор, где все друг друга знают. Грузчики, прачки, сапожники, гладильщицы, пенсионеры, пытающаяся хоть как-то заработать молодежь… Горести и радости совсем простых людей, вынужденных прозябать в нищете, но не растерявших человеческое достоинство и чувство юмора. Но однажды на их дворик обрушивается по-настоящему большая беда…

Сильвия Маджи Бонфанти

С. М. Бонфанти О себе

Переулок Солнца

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Сильвия Маджи Бонфанти

С. М. Бонфанти О себе

Я родилась в 1912 году в одном из маленьких городков, расположенных на севере Италии, получила среднее образование и окончила университет по филологическому циклу. Когда началась война, я вынуждена была на время оставить работу по специальности (в тот год я была уже замужем и у меня были дети), покинуть город и переселиться в одну из деревень в долине реки По. Мы долгое время жили среди крестьян. Их жизнь послужила мне материалом для создания первой повести — «Операнда», увидевшей свет в 1954 году.

В настоящее время я живу в Парме, преподаю в школе, воспитываю своих детей и пишу новую книгу о молодежи.

С детства я мечтала заниматься журналистикой, потому что эта профессия помогает много видеть, помогает узнавать и рассказывать людям правду. Однако на этом поприще я сделала немного, что объясняется весьма просто: у нас в стране большинство газет — частные, и правду можно рассказать только на страницах тех газет, которые поставили себе целью писать о ней.

Несколько лет назад у меня возникла потребность рассказать людям правду о жизни низших слоев городского населения, то есть о той части нашего общества, для которой характерна и материальная и моральная нищета; в этой среде можно встретить и мелких воров, и проституток, и ничтожных людишек, живущих различными махинациями. Эта часть общества живет, забытая всеми, из последних сил борясь за свое существование; о жизни ее мы узнаем главным образом из уголовной хроники, которую каждый день печатают наши газеты.

«Переулок Солнца» — это не крупное социальное полотно, а скорее эскиз к картине жизни городских низов. Старые уголки города, подобные описанному в книге, постепенно исчезают благодаря социальному развитию и безжалостно стираются с карт городов, уходя в прошлое, чтобы освободить место для широких улиц и благоустроенных домов.

Однажды я случайно забрела в один из таких вот старых переулков городской окраины и вернулась оттуда с чувством ужаса в душе. Однако любопытство оказалось сильнее, и я стала частенько наведываться в этот район города, часами просиживая в маленьком кабачке, наблюдая за постоянными посетителями и прислушиваясь, к их беседам.

Скоро я уже знала по именам завсегдатаев кабачка, помогала им разрешать споры и убедилась, что у каждого из них не было такой заботы, о которой не знали бы все вокруг. Потом мне удалось познакомиться ближе с несколькими женщинами переулка и проникнуть в один из его дворов.

Но в это время заболела моя мама, и я целиком отдала себя уходу за ней. Для меня наступили страшные, полные отчаяния месяцы, и я забыла о своих новых друзьях из мрачного переулка на окраине, У моей матери был рак — она умирала. Но в эти дни она терзалась только одной мыслью, что я, проводя дни и ночи у ее постели в больнице, не имею времени для литературной работы.

А я чувствовала себя совершенно опустошенной. Где-то очень близко, совсем рядом со мной была смерть, смерть медленная, мучительная и неотвратимая, которая ежеминутно грозила поразить самого дорогого для меня человека. И все-таки именно в эти дни пришлось найти в себе силы взяться за перо.

По ночам при свете ночника, где-нибудь в дальнем углу комнаты, в которой находилась моя мать, я, глотая слезы, писала веселые, комические сценки из жизни обитателей того самого мрачного переулка, с которыми я познакомилась несколько месяцев тому назад.

На заре я на пару часов уходила из больницы и бежала домой, чтобы умыться, посмотреть, как живут без меня мои дети, поспешно отстукивала на машинке те несколько страниц, которые мне удавалось написать за ночь, и, захватив их с собой, снова бежала в больницу. Там я отдавала только что отпечатанные страницы матери.

Мать читала медленно, потому что очень быстро уставала, но к вечеру она все-таки прочитывала то, что мне удалось написать за ночь, и я часто слышала, как она смеялась. Она говорила мне, что в юности ей тоже приходилось бывать в таких уголках города, и с удивлением отмечала, что время как будто совершенно не коснулось убогой жизни этих окраинных районов.

«Вот посмотри, — говорила она мне, — ты пишешь всего-навсего маленькие отрывочки, наброски, но все равно читатель получает верное представление о самом главном — о человеческой солидарности, о готовности этих людей оказать друг другу посильную помощь. Это похоже на то чувство, которое испытывает человек, идущий по голым полям мимо голых деревьев. Он смотрит на омертвевшую природу, но уже ощущает приближение весны. Она всюду, наступающая весна, она дремлет в корнях растений, прячется за высоким облаком, она везде. Так же и в том уголке мира, о котором ты пишешь. В нем столько человечности… Эта глубокая человечность чувствуется даже в ссорах и маленьких личных заботах этих людей»

Моя мать умерла весной. За несколько дней до ее смерти я перестала писать, потому что она уже не в силах была прочитать ни строчки.

Почти два года я не дотрагивалась до этих страничек. Но однажды решила закончить начатую работу, переработать, углубить, написанное раньше. Но… не смогла.

Напрасно я искала в глубине души какие-то смягчающие обстоятельства. Их не было. Был только один факт — я просто не могла. Мне казалось, что в том мире, который я когда-то увидела и узнала, не осталось больше ничего, что могло бы меня заставить снова почувствовать то человеческое тепло, которое исходило от его обитателей, от нищеты, окружавшей их, от тех лохмотьев, которые они вывешивали сушить у себя во дворе.

Я собрала разрозненные страницы и решила оставить их в том виде, в каком они появились у меня из-под пера, добавив только несколько заключительных сцен, рассказывающих о гибели маленького мирка, — ограниченного одним двором.

Однако гибель этого мирка не могла остановить весну. Весна вступала в свои права, сопровождая моих юных героев, которые ушли из старого переулка, и их путь лежал к новой жизни, не похожей на ту, которая окружала их раньше, к новому сознанию, рожденному опытом старой жизни.

Таким образом, эта книга — «Переулок Солнца» — осталась такой, какой писалась в те ужасные ночи. И я никогда не стану, да и не смогу изменить в ней ни строчки, потому что боюсь заглушить то дыхание жизни, которое встречало меня в мрачных домах и в сердцах бедных обитателей старого переулка.

Сильвия Маджи Бонфанти

Моим детям

Переулок Солнца

1

Нунция открыла окно и толкнула ставни. Они распахнулись, хлопнув о ветхую стену, и с нее посыпалась старая штукатурка. Закалывая в пучок свои густые волосы, прачка высунулась наружу, осмотрела двор, потом взглянула наверх, туда, где кусочек неба, словно голубая эмалевая крышка, прикрывал темную коробку двора, и решила, что день будет ясный и можно высушить белье.

У окна с засученными рукавами и болтающимися по бокам подтяжками стоял сосед — учитель на пенсии и, внимательно глядя в зеркальце, висящее на оконной скобе, намыливал кисточкой лицо.

Нунция громко поздоровалась, но учитель, поглощенный своим занятием, не расслышал и продолжал бриться. Женщина окинула взглядом окна напротив — все они были еще закрыты.

— Их милость синьора еще спят, — усмехнулась Нунция. — Синьора! Хотела бы я знать, откуда этот каторжник берет денежки, — добавила она про себя.

— … день, Нунция! — донесся из глубины расположенной напротив комнаты веселый голос, и Йетта, маленькая, беленькая, в черной сатиновой сорочке, появилась в окне, взяла е подоконника бутылку молока и махнула прачке рукой. Нунция поспешила ответить на приветствие в надежде немножко поболтать, но Йетта уже исчезла.

Во дворе не было ни души. Разочарованная Нунция собиралась уже отойти от окна, как вдруг на нее посыпался целый дождь хлебных крошек. Изогнувшись змеей, она быстро взглянула наверх как раз в тот момент, когда в верхнем окне исчезал край скатерти.

— Ну, скажу я вам! Что, у вас глаз нет? Да куда же это годится? Стоит мне высунуться, сейчас же начинают вытряхивать скатерть!

Наверху, между корзинкой зелени и клеткой с дроздом, показалось болезненное, морщинистое лицо.

— Извините, Нунция… Мне совсем ни к чему… Не сообразила сразу. Мальчишки позавтракали, ну я и решила выбросить крошки воробьям.

— И попали мне на голову! А я должна каждый раз расплетать пучок и выбирать крошки. Что вы, на самом деле, думаете, у меня времени девать некуда?

— Ну поймите же, — возражал сверху скрипучий голос, — поймите, что мне совсем ни к чему было смотреть вниз.

— Так сметайте свои крошки на пол, или пусть кто-нибудь другой вытряхивает, которому «к чему»!

— Сколько разговоров из-за хлебных крошек! — вмешался нежный молодой голосок. — Вот испачкали бы вам что-нибудь, тогда еще куда ни шло, а то хлеб! Крошки для воробьев. Скажите уж лучше, что вы не с той ноги встали, вот и придираетесь.

Вслед за этой тирадой в окне показалось веселое лицо Йоле, свежей, цветущей женщины, которая решительно оттолкнула слишком робкую золовку, ошеломленную внезапным нападением прачки.

— Ну и пусть, — парировала Нунция, — и пусть, но, если хотите знать, у меня в волосах воробьи не водятся.

— И слава богу! Пусть там водится что угодно.

— Кха, кха! — закашлял пенсионер.

— Добрый день, маэстро! — тотчас же крикнула Йоле и улыбнулась.

— Здравствуйте, — словно эхо буркнула Нунция.

— О женщины, женщины! — укоризненно проворчал старик. — Вечно-то они ссорятся!

Одна сторона лица у него была уже выбрита, а другую еще скрывали густые хлопья мыльной пецы.

— Наша Нерина, — продолжал учитель своим слабым, надтреснутым голосом, потерянным за долгие годы, проведенные в школе у классной доски, где он изо дня в день глотал меловую пыль, — наша Нерина думает о воробьях, которые летают за окном, и не видит мышей, которых она на самом деле подкармливает.

— Вот-вот, — тотчас подхватила Нунция. — Браво, маэстро!

— Да-а! — не слишком уверенно возразила Йоле. — А знаете вы, в чем дело? Ведь у бедняжки это единственное утешение. Из дома она выйти не может, даже из окна высунуться ей не под силу. Дайте же ей по крайней мере думать, что она кормит воробьев. Сбегись сюда сейчас все мыши — она их даже не заметит.

— Зато я замечаю, — простонал снизу мрачный голос.

Женщины сейчас же высунулись, чтобы увидеть нового собеседника, но Саверио, сапожник, живущий в подвале, не показывался, а только продолжал монотонным голосом перечислять, бесконечное количество подметок и башмаков, испорченных мышами.

Нунция удовлетворенно поддакивала, радуясь, что так вовремя подоспела поддержка, а когда Саверио дошел до башмаков Розетты, найденных под лестницей погреба с отъеденными носами, она не удержалась и крикнула:

— Браво, Саверио!

Побежденная Йоле молчала. Учитель, предотвратив ссору, снова принялся за бритье. Нунция уже успела успокоиться и, почти забыв причину недавней перепалки, удовольствовалась сознанием того, что она по-прежнему хозяйка всего двора и что в этом дворе снова наведен порядок. Вдруг она спохватилась и пронзительно закричала:

— Господи! Вьоланте! За всеми этими пустяками чуть не забыла о Вьоланте!

Через секунду можно было услышать, как она будит дочь, постепенно переходя от уговоров к категорическим требованиям:

— Вьоланте!.. Вьоланте, пора! Ну же, Вьоланте, до полудня ты, что ли, собралась спать? Слышишь, Вьоланте? Говорю тебе, пора на работу.

Пенсионер извлек из кармана большие круглые часы и долго молча смотрел на них, покачивая головой. Саверио взглянул поверх очков на свои часы, лежащие в коробочке вместе с шилом и варом, и вздохнул. Йетта вспомнила, что не заводила еще будильник. А Йоле посмотрела на стенные часы, два года назад выигранные в лотерею, но они стояли и ничего не смогли сообщить ей.

Однако все почувствовали себя спокойнее, когда услышали заспанный голос Вьоланте:

— Ма-а-а-а-ма-а-а! Высохли мои чулки?

В этот момент во двор вышел Анжилен со своей собачкой. Он остановился, чтобы разжечь трубку, а Томмазо воспользовался этим, чтобы исследовать все углы в поисках нужного запаха. Наконец псу показалось, что он нашел его у двери гладильщицы. Подняв лапу, он постоял секунду и побежал дальше, а на зеленой двери появилась темная блестящая полоса, похожая на конус, нарисованный неуверенной рукой.

— Палач! — пробормотал Анжилен, глядя на тускнеющее произведение своей собаки и благодаря небо за то, что выдался ясный день, и оно высохнет раньше, чем Зораида выйдет из дома. Потом он затянулся из своей трубочки и с независимым видом, притворяясь, будто ничего не заметил, поспешно вышел вслед за собакой в переулок.

Переулок Солнца — это темная извилистая улочка. Посредине она вымощена булыжником, у домов и под воротами, разными по форме, но одинаково низкими и мрачными, выложена расшатанными каменными плитами.

Каждого, кто, очутившись здесь, поднимет глаза на почерневшую от времени, облупившуюся эмалированную табличку, чтобы узнать название улочки, тотчас же поразит абсурдность этого названия, потому что слово «солнце», кажется, было написано специально, чтобы еще больше подчеркнуть мрачность переулка.

— Наверно, в давние времена его для смеха прозвал так какой-нибудь синьор из коммуны^[1], — любит повторять торговка из дома номер семь.

— Или, может быть, раньше, очень давно, по одну сторону домов не было, и солнце свободно проникало в переулок, — высказывает предположение учитель.

— А может, в давние времена солнце не там ходило? — подсказывает Йетта.

Анжилен другого мнения. Он считает, что имя переулку дали сами жители (в давние времена, разумеется), потому что очень уж хотелось им солнца — пусть даже в виде слова, напитанного на стене.

— Говорю вам, что это была жажда! Великая жажда! — обычно добавляет он.

Как бы там ни было, а переулок назвали именно так.

По утрам Переулок Солнца усеян кульками с мусором, в которых ночью основательно рылись кошки. Поэтому свою утреннюю прогулку Анжилен и Томмазо совершают среди капустных кочерыжек, картофельной шелухи и глиняных черепков.

Анжилен проходит весь переулок до угла, и, свистнув Томмазо, возвращается; пес, опустив морду, нехотя плетется за ним следом.

— Томмазо, — предупреждает хозяин, — начинается цивилизация.

Фраза эта стала ритуальной. Услышав ее, собака печально подставляет морду и через минуту, уже в наморднике и ошейнике, снова семенит рядом с хозяином.