Читаем Перекличка Камен. Филологические этюды онлайн бесплатно

Включенные в эту книгу статьи были написаны автором на протяжении преимущественно последних десяти лет, большинство из них опубликовано в различных отечественных и зарубежных журналах (в том числе в «Новом литературном обозрении»), газете для учителей «Литература» и в российских и иностранных научных сборниках. Почти все они печатаются с некоторыми изменениями и дополнениями. Сборник не претендует на полноту: многое осталось за его пределами.

Эти столь разные по темам и порой по стилю статьи – научные, научно-популярные и популярные учебные, – а также эссе объединяет одна особенность: все они посвящены изучению произведений русской литературы Нового и Новейшего времени – предмету, который автор, в отличие от древнерусской словесности, не считает длд себя основным. Степень погруженности сочинителя этой книги в изучаемый материал различна: если, например, в отношении поэзии Иосифа Бродского, а также отчасти в отношении творчества Льва Толстого и посвященной им исследовательской литературы я считаю собственные претензии на профессиональную компетентность абсолютно обоснованными, то числиться специалистом по творчеству Михаила Лермонтова или Александра Блока отнюдь не стремлюсь: экзерсисы, им посвященные, – это скорее партизанские набеги на территории, сопредельные давно занятым автором, а не попытки аннексировать «чужое» достояние. Что ни в коей мере не отменяет претензий на серьезность моих частных наблюдений и идей.

В тех случаях, когда одному писателю посвящено значительное число статей, эти тексты были отнесены в первый раздел книги и объединены в циклы: «О Гоголе», «О Толстом», «О Бродском». Заключение в тесные рамки цикла диктовалось простым и хорошо известным принципом: больше трех не собираться. Прочие статьи, посвященные русским прозаикам и поэтам, попали в раздел «Miscellanea». В рубрики приложения, сопровождающие оба отдела, попали эссе публицистического характера, а также опыты в стихах и прозе, тематически пересекающиеся с основным корпусом книги. Среди упражнений в изящной словесности встречаются и шутовские, и пародические: следствие убежденности автора в том, что если поэзия должна быть глуповатой, то филология – хотя бы иногда – веселой.

Жанровая разнородность включенных в этот сборник текстов обусловила отказ автора от унификации принципов цитирования. Если в статьях «более научного» свойства все цитаты из классических литературных сочинений сопровождаются ссылками на источники, то в текстах скорее научно-популярных или в эссе ссылки отсутствуют. Однако при цитировании исследовательской литературы точные ссылки на источники даются всегда.

При подготовке статей для этой книги я произвел унификацию сносок и принципов цитирования; тексты из старых изданий цитируются в современной орфографии, за исключениям отдельных случаев, когда сохраняются некоторые особенности правописания, принятые автором приводимого текста. По возможности я снял встречавшиеся в текстах статей повторы. Однако не всегда отказаться от повторов моих суждений и наблюдений удалось: без них текст утрачивал смысловую связность и прозрачность, ограничиться ссылками на другие мои работы, также включенные в этот сборник, оказалось невозможным.

Сочинения А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, А.А. Блока, М.И. Цветаевой и И.А. Бродского, кроме особо оговоренных случаев, цитируются по изданиям:

Пушкин А.С.. Полн. собр. соч.: В 16 т. М.; Л., 1937–1959;

Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 7 т. М., 2006;

Блок А.А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1960–1963;

Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. М., 1994;

Бродский И.А. Соч.: [В 4 т.]. СПб., 1992–1995.

При цитировании текстов по этим изданиям том и страницы указываются в скобках в тексте книги (том обозначаетеся римской цифрой, страницы – арабскими).

Все выделения в цитатах принадлежат авторам соответствующих текстов.

[1]

Поэтика художественного пространства гоголевской прозы, в том числе и повести «Страшная месть», была обстоятельно исследована Ю.М. Лотманом[2]. Но некоторые особенности организации и семантики пространства в «Страшной мести», восходящие, по-видимому, к памятникам древнерусской словесности, рассмотрены не были.

Предок колдуна Петро убил брата Ивана и его сына в Карпатах, и из Карпатских гор появляется всадник-мститель. Выбор Гоголем именно этого локуса как места совершения Петром братоубийства, возможно, мотивирован реальным преступлением, которое совершил в 1015 году в Карпатах киевский князь Святополк, прозванный Окаянным. Здесь посланцы Святополка предали смерти его сводного брата древлянского князя Святослава[3]. Вот как об этом сообщает «Повесть временных лет» под 6523 (1015) годом: «Святополк же сь оканьный и злый уби Святослава, пославъ ко гор Угорьстй, бжащю ему въ Угры. И нача помышляти, яко “Избью всю братью свою, а прииму власть русьскую единъ”. Помысливъ высокоумьемь своимь, не вдый, яко “Бог даеть власть, ему же хощеть, поставляеть бо цесаря и князя вышний, ему же хощеть, даеть”»[4].

Пересказ этого известия содержится в «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина (т. II, гл. I): «Еще Святополк не насытился кровию братьев. Древлянский Князь Святослав, предвидя его намерение овладеть всею Россиею, и будучи не в силах ему сопротивляться, хотел уйти в Венгрию; но слуги Святополковы догнали его близ гор Карпатских и лишили жизни»[5].

Есть народное предание об убиении Святослава в Карпатах: в верховьях Опора еще в XIX веке было известно урочище Святославие и могила, именуемая Святославовой[6].

Это предание могло быть известно Гоголю. М.Я. Вайскопф, приводя свидетельства знакомства автора «Страшной мести» с карпатским и галицийским фольклором, полагает, что «узнать о нем еще в гимназические годы Гоголь мог от своего учителя Орлая, уроженца Карпат и знатока этого края»[7].

Сходство сюжета гоголевской повести с историей преступлений Святополка Окаянного было отмечено М.Я. Вайскопфом, который, напомнив о библейском подтексте «Страшной мести» – сказании о братоубийце Каине, соотнес предка колдуна гоголевского братоубийцу Петра с «“новым Каином” древнерусской словесности – сатанинским Святополком из “Сказания о Борисе и Глебе”»[8]. Однако в «Сказании о Борисе и Глебе» не упоминается убийство Святослава, а описываются два других преступления «нового Каина» – убиение братьев Бориса и Глеба, которые в отличие от древлянского правителя были канонизированы Церковью. Соответственно, и карпатский локус в «Сказании о Борисе и Глебе» отсутствует.

Гоголевский колдун бежит в ужасе, преследуемый не людьми, а самим пространством и природой: «Ему чудилось, что все со всех сторон бежало ловить его: деревья, обступивши темным лесом и как будто живые, кивая черными бородами и вытягивая длинные ветви, силились задушить его; звезды, казалось, бежали впереди перед ним, указывая всем на грешника; сама дорога, чудилось, мчалась по следам его» (I/II; 324–325). Никем не гонимый в страхе и трепете бежит с поля проигранной битвы Святополк, одержимый бесом и чующий не существующую въяве погоню. Бежит он, как и колдун, к западным границам Русской земли: «И бжащю ему, нападе на нь бсъ …. Принесоша и к Берестью, бгающе с нимь. Онъ же глаголаше: “Побгнте со мною, женутьпо насъ”. … И не б никого же вслдъ гонящаго, и бежаху с нимь. Он же в немощи лежа, и въсхопивъся глаголаше: “Осе женуть, о женуть, побгнте”. Не можаше терпти на едином мст …»[9]. Это сообщение передают историки, чьи сочинения были известны автору «Страшной мести». О бегстве великого грешника подробно пишет Н.М. Карамзин: «Гонимый Небесным гневом, Святополк в помрачении ума видел беспрестанно грозных неприятелей за собою и трепетал от ужаса …»[10]. В изложении Н.А. Полевого этот эпизод представлен так: «… Святополк бежал, сделался болен, бредил: ему казалось, что за ним гонятся. “Бегите, бегите, о! женут, женут по нас!” – кричал он людям …»[11].

В описании Гоголем Карпат, по-видимому, содержится перекличка со «Словом о полку Игореве»: «Далеко от Украинского края, проехавши Польшу, минуя и многолюдный город Лемберг, идут рядами высоковерхие горы. Гора за горою, будто каменными цепями, перекидывают они вправо и влево землю и обковывают ее каменною толщей, чтобы не прососало шумное и буйное море. Идут каменные цепи в Валахию и в Седмиградскую область и громадою стали в виде подковы между галичским и венгерским народом. Нет таких гор в нашей стороне. Глаз не смеет оглянуть их, а на вершину иных не заходила и нога человечья. Чуден и вид их: не задорное ли море выбежало в бурю из широких берегов, вскинуло вихрем безобразные волны, и они, окаменев, остались недвижимы в воздухе? Не оборвались ли с неба тяжелые тучи и загромоздили собою землю? ибо и на них такой же серый цвет, а белая верхушка блестит и искрится при солнце. Еще до Карпатских гор услышишь русскую молвь, и за горами еще кой-где отзовется как будто родное слово; а там уже и вера не та, и речь не та. Живет немалолюдный народ венгерский …» (I/II; 319).

Горы в гоголевском описании отличаются особенной высотой и представлены словно подвижными, перекидывающими землю; они уподоблены облакам. Ю.М. Лотман предположил, что образ «перекидывающих землю» гор мотивирован движущейся точкой зрения наблюдателя: «Чем же объясняется это странное явление стиля, если не делать мало что говорящих ссылок на общую “одухотворенность” и “пластичность” гоголевского пейзажа? … Подобное построение текста станет понятным, если мы представим себе передвигающегося наблюдателя. При бескрайности (отмечена не граница, а безграничность) пространства передвижение наблюдателя будет проявляться как движение неподвижных предметов, заполняющих горизонт»[12].

Однако это в принципе верное объяснение трудно принять именно в случае со «Страшной местью» как слишком рационалистичное: гоголевская повесть – мифопоэтический текст, и изображение пространства в нем не подчиняется логике и элементарному «здравому смыслу». Автор «Страшной мести» отнюдь не ориентируется на реальное географическое и физическое пространство: Карпаты представлены как граница между православным «русским» (украинским) миром и чужими иноверческими землями и как защита, стена от наступающего моря – враждебной земле стихии[13]. (При этом автор повести пренебрегает географическими реалиями: Карпаты находятся вдали от моря.) Одновременно они сами уподоблены окаменевшему морю, и это восприятие никак не может быть мотивировано движением наблюдателя в пространстве. Гоголь создал парадоксальный образ одновременно подвижной и неподвижной материи. Как стена и граница горы неподвижны, как явление, находящееся на стыке двух пространств (земли и моря, «своей» и «чужой» земель), они пребывают в движении, принадлежа миру, чье творение еще как будто не завершено. Подвижность гор словно указывает на совершающиеся в недрах земли тектонические процессы. Позднее в повести (гл. XV) прямо говорится о землетрясении, вызванном муками погребенного в земле братоубийцы. Так совершается реализация стилевого приема – метафоры ‘подвижные горы’ в действии – в движении земной толщи.

Отождествление гор с облаками и мотив движения находят соответствия в мифологической традиции: «На основании сходства впечатлений, производимых отдаленными горами и облегающими горизонт облаками, сходства столь близкого, что непривычный глаз путника нередко принимает видимые им горы за облака, – оба понятия были отождествлены и в языке и в верованиях. В санскрите слова, означающие холм, камень, гору, в то же время означают и облако: parvata, giri, adri, acma и др.; в гимнах Риг-Веды облака и тучи постоянно изображаются горами и камнями. … Так как с облаками неразлучна мысль о их необычайной подвижности, полете и громовых ударах, то предки наши, называя ходячие облака горами и скалами, усиливали это поэтическое выражение эпитетами: горы летучие, скалы толкучие. Отсюда возникло индийское сказание, что некогда у гор были крылья; переносясь с места на место, они заваливали города и причиняли страшный вред земным обитателям. Люди взмолились Индре, и он стрелами, т. е. молниями, отрезал у гор крылья. Отсюда же возник и общий индоевропейский миф о подвижных горах, которые сталкиваются друг с другом и своими столкновениями производят гром и смертельные удары. Это любопытное предание встречаем в стихе про Егория Храброго и в песне про Дюка Степановича …»[14].

Сложно сказать, в какой степени Гоголь мог учитывать эту традицию. Но гоголевский образ может быть объяснен еще и воздействием «Слова о полку Игореве». В древнерусской «песни» прославляется сильный и могущественный галицкий князь Ярослав Владимирович: «Галичкы Осмомысл? Ярославе высоко сдиши на своемъ златокованнмъ стол. Подперъ горы Угорскыи своими желзными плъки, заступивъ Королеви путь, затвори въ (принятая конъектура: затворивъ. – А.Р.) Дунаю ворота, меча времены[15] чрезъ облаки, суды рядя до Дуная. Грозы твоя по землямъ текутъ; оттворяеши (принятая конъектура: отворяеши. – А.Р.) Кiеву врата; стрляеши съ отня злата стола Салтани за землями»[16].

Угорские горы – Карпаты в этом обращении к галицкому князю охарактеризованы как граница между «своим» и «чужим» (венгерский король, «Салтани») мирами. Неясно, что за тяжести («бремены») перебрасывает князь через облака. Господствующее мнение в формулировке Н.Ф. Котляра: «Выражение “меча времены [бремены] чрезъ облаки” … можно истолковать как свидетельство применения войском Ярослава Владимировича метательной артиллерии – “пороков” (катапульт и баллист)»[17]. Ранее это мнение высказал Л.Е. Махновец[18]. Есть, однако, и версия, что «бремены», – скорее, корабельные товары, переправляемые Ярославом Галицким через карпатские перевалы (В.Л. Виноградова)[19]. Но, так или иначе, горы из повести Гоголя, перебрасывающие под самыми облаками тяжкие массы камня, могут быть своеобразным развертыванием образа из «Слова о полку Игореве».