Читаем Паук онлайн бесплатно

Прошлым летом несколько недель сряду прогостил у меня в деревне один мой хороший приятель. Это был молодой человек, только что кончивший университет и не успевший еще избрать себе никакого лагеря. Проведя свое детство в деревне и навещая деревню каждые каникулы в течение всей своей томительно-продолжительной жизни, этот молодой человек так полюбил деревню, что в ней одной видел конечную цель всех своих верований, надежд и упований. Ему было не более двадцати пяти лет. Это был человек довольно высокого роста, довольно стройный, с маленькой пушистой бородкой и длинными волосами, закинутыми назад и почти лежавшими на плечах. Честное, доброе лицо его было постоянно оживлено какою-то особенно симпатичною улыбкою; глядя на это открытое лицо, а главное — на эту улыбку, как-то невольно становилось на душе легко и отрадно. Все доброе, все честное соединилось в этом образе. Он и не верил в зло, а если и встречался с ним, то объяснял существование его одним лишь недоразумением, одной ошибкой и явлением случайным, но не присущим натуре человека. Это был юноша увлекавшийся, впечатлительный и, под минутой впечатления, быстро, с налету решавший дело. Еще будучи студентом, он все свое свободное время посвящал изучению народного быта и экономических явлений его. Он много читал, много писал по этому поводу. Статьи его охотно печатались в наших журналах, и имя моего приятеля в известном кружке читателей пользовалось симпатиями. Он изучал общинное владение, податную систему, хуторское хозяйство и проч.

Как только приятель явился ко мне и объявил цель своего приезда, я тотчас же, конечно, постарался быть ему полезным. Несколько дней сряду мы буквально дома не жили. Целые дни проводили мы, расхаживая по окрестным селам и деревням, по хуторам и соседям, стараясь всеми путями проследить быт окрестного населения. Мы перебывали во всех волостных правлениях, ходили по праздникам на сходки, заглядывали в кабаки и трактиры, и всякому мало-мальски грамотному человеку приятель всучивал какие-то разграфленные листы с изложенными вопросами и просил по вопросам этим написать на том же листе подробные ответы. Когда именно приятель мой спал и вообще отдыхал — мне неизвестно, потому что днем он постоянно рыскал, а ночью приводил в порядок все собранное днем. Дня два или три я следовал за ним повсюду, но, когда однажды в каком-то трактирчике чуть не отколотили нас мужики, я предпочел отклониться от исследований и на приятеля махнул рукой. С тех пор приятель мой жил сам по себе, а я сам по себе. Он продолжал шататься по деревням, собирал нужные сведения, перетаскал у меня почти всю бумагу и все перья, извел целый флакон чернил, а я всецело предался невиннейшему занятию — охоте. С приятелем я не встречался по нескольку дней, а уток за это время переколотил столько, что не знал, куда с ними деваться. Вот именно про одну из этих-то охот я и хочу рассказать вам.

Дело началось с того, что однажды влетает ко мне в кабинет приходский дьякон и, увидав меня лежащим на диване, проговорил басом:

— Вы чего тут с боку-то на бок переворачиваетесь! Вставайте-ка поскорее да на Тарханские болота поедемте.

— А что там случилось? — спросил я.

— Вставайте, вставайте!

— Да что случилось-то?

— А то, что уток стрелять надо! Столько уток, что отродясь не видывал!

— Правда ли? Верить-то вам ведь надо с некоторой осторожностью…

Дьякон посмотрел на меня и словно удивился.

— Что смотреть-то! — проговорил я. — Мало вы меня обманывали! Давно ли во Львовку возили! Тоже говорили, что дупелей чуть не миллионы, а на деле вышло, что ни одного не видали.

— То Львовка, а то Тарханские болота! — вскрикнул он и даже зачем-то прищелкнул языком.

— Какая же разница?

— А та разница, государь мой, что львовские болота на открытом месте, а тарханские в лесу. Да что вам, лень, что ли, с диваном-то расстаться?

— Нисколько.

— А коли не лень, так собирайтесь, а я пойду велю лошадей заложить.

И, не дождавшись ответа, дьякон с шумом вышел из комнаты.

Через полчаса, не более, мы сидели уже в тележке и ехали по направлению к Тарханским болотам.

Был третий час пополудни; солнце пекло немилосердно, пыль поднималась целыми облаками, и так как ветра не было ни малейшего, то пыль эта следовала за нами, окутывала нас со всех сторон и мешала свободно дышать. Несмотря однако на это, дьякон был в восторге. Он выкуривал одну папироску за другою и болтал без умолку.

— Часов в пять мы будем на болотах, — говорил он. — К тому времени жар схлынет; мы возьмем вечернюю зорю, а ночевать отправимся к Степану Иванычу Брюханову, на мельницу. Туда и лошадей отправим.

— Хорошо, если Брюханова на мельнице не будет, а если он будет там, то мы, пожалуй, стесним его.

— Брюханова нет, он в Москве.

— Так ли?

— Верно. Он к барону поехал лес покупать.

— Вот как! — проговорил я. — Даже знаете, зачем именно поехал?

— Еще бы мне да не знать!

— А вы с ним знакомы?

— Вот это отлично! — почти вскрикнул дьякон. — Детей его грамоте учил, а вы спрашиваете, знаю ли я Брюханова. Я даже на похоронах у него был. Когда покойница померла, так за мной нарочно присылали. Ведь дьякона басистее меня во всем околотке нет… То-то и оно!

И потом, немного помолчав, он прибавил:

— Хочу бежать отсюда.

— Далеко ли?

— В губернию махнуть хочу. Здесь, я вижу, никакого дьявола не выслужишь. Теперь дьяконов-то вовсе мало осталось, и мне в городе стоит только одну свадьбу повенчать, так купцы с руками оторвут! Купцы ведь любят горластых.

— Будто это не вывелось?

— Что? — переспросил дьякон.

— Любовь к горластым дьяконам?

Но вместо ответа дьякон как-то удивленно глянул на меня и только покачал головой: «Чудак, дескать, ты большой руки!»

Едва однако успели мы отъехать две-три версты, как позади нас послышался стук экипажа. Мы оглянулись и увидали догонявший нас тарантас. Тройка рослых серых лошадей крупной рысью катила тарантас по гладкой дороге, поднимая целое облако пыли. Дьякон долго всматривался и наконец проговорил:

— А ведь лошади-то брюхановские!

— Его и есть, — подхватил кучер.

— А вы говорили, что он в Москве.

— Стало быть, вернулся.

Действительно, ехавший в тарантасе был не кто иной, как сам Степан Иваныч Брюханов.

— Стой! Стой! — закричал он кучеру, поравнявшись с нами.

Лошади были немедленно остановлены, и как только поднятая экипажами пыль миновала, мы вступили в разговор.

— Здравствуйте! — заговорил Степан Иваныч. — Далеко ли пробираетесь?

— На охоту. А вы?

— Да вот сюда, к баронскому управляющему.

— В Белгазу? — спросил дьякон.

— Да, в Белгазу.

— А мне сказали, что вы в Москве.

— Я из Москвы и еду. Только сейчас из вагона.

— По делу ездили?

— Мы без дела не ездим.

И вслед за тем, сделав самую приятнейшую улыбку и как-то особенно лукаво прищурив и без того уже узенькие глазки свои, он проговорил, потирая руки:

— Поздравьте-с.

— С чем? — спросил я.

— Лесок у барона купил; изволите знать тот, который к моей меже подходит? За тем самым и в Москву ездил-с.

— Дорого купили? — спросил дьякон.

Лицо Степана Иваныча мгновенно приняло озабоченный вид.

— Ох, уж и не говорите! — вздохнул он. — Погорячился… выждать бы следовало, а у меня, словно у ребенка, терпенья не хватило.

— На сруб? — спросил я.

— На сруб.

— Почем за десятину?

— По сту рублей-с.

И Степан Иваныч даже закрыл глаза, между тем как дьякон разразился громким хохотом.

— Ты чего же хохочешь-то, кутья проклятая! — обиделся Степан Иваныч. — Ну, чего ржешь-то, словно жеребец какой!..

— Да как же не ржать-то! — кричал дьякон. — Сто рублей дорого! Тут вот, около нас, Полозов тоже свой лес продал — супротив баронского-то хворост, да и то по триста рубликов сгладил… вот что-с!.. А во сколько лет вырубить?

— В двадцать, — ответил Степан Иваныч.

— С порослью?

— Известно, с порослью.

— Чрез двадцать-то лет у вас новый лес вырастет, опять руби!

И дьякон снова разразился хохотом. Но на этот раз Степан Иваныч не обиделся, а напротив, даже сам присоединил свой тоненький старческий хохот к громкому хохоту дьякона, заслыша который захохотал даже и кучер Степана Иваныча. Но хозяин остановил последнего.

— Но-но! — проговорил он. — Ты знай свое дело, навоз из конюшни вычищать, а куда не спрашивают — не суйся!

И немного погодя он, как будто обдумав что-то, прибавил, обращаясь к нам:

— Оно, положим, сказать по правде, лесок точно не дорого достался, да ведь главная причина — деньги-то все сразу, вперед отданы. Ведь денег-то пятьдесят тысяч, батюшка! Шутка сказать, какая махина! Да три управляющему! — прибавил он уже шепотом и только меня одного посвятил в эту тайну. — Он хоша и приятель мне, — продолжал он тем же шепотом, — ну, а все-таки статью свою гонит. Так вот вы и сообразите! — заговорил он уже громким голосом, чтобы все слышали, — сколько возни-то предстоит! А что будет впереди, через двадцать-то лет, того еще мы не знаем, поэтому будущее для нас все одно что железными вилами по воде писано. Будущее от нас от всех сокрыто. Может, я графом каким-нибудь буду, а может быть, наместо того, меня из собственного моего гнезда по шее выгонят… Все это надо соображать и отнюдь осторожности не упускать из виду. Ого! Осторожность эта, говорят, мирами ворочает! Деньги-то я кучей отдал, а собирать их грошами придется. Ты, дьякон, сообрази-ка, сколько этих грошей-то в пятидесяти тысячах заключается! Когда соберешь! Хорошо, коли мы живы будем да коли старые люди не помрут! Ведь мужик-то отощал, спился и опаршивел… в чем только душа мотается! Ведь он совсем паршивый стал, не токмо что деньжонок, даже скотинишки не имеет! Придется в долг продавать, а когда долг-от соберешь! Опять возьмите вы и приказчиков… Ведь у меня сколько их — прорва целая, а надежных-то только и есть один Самойла Иваныч. Ведь теперича к такому делу, как лесная операция, по крайности надо пять-шесть человек приставить, а где их, честных-то, найдешь? У тебя, дьякон, нет ли кого на примете? А! головой небось замотал! То-то оно и есть! Ведь я их всех до тонкости знаю… измошенничались, изъехидничались! Что ему? Нешто он хозяйское добро бережет? Как же, дожидайся, держи карман шире! Что ему хозяин? Тьфу! Он хозяином-то готов свиное корыто вымыть и вытереть. За грош продаст и выкупит! Вот они, какие нынче приказчики-то! Ни греха, ни Суда страшного — ничего не боится! Да что ему Страшный, — он в него и верить-то перестал! Не токмо хозяина — отца родного за деньги слопает. Так-то, друг, а ты вот на всю окрестность хохочешь! — добавил он, укоризненно обращаясь к дьякону.

— Что верно, то верно! — проговорил тот. — Совсем бога бросили.

— Ан то-то вот и есть! А послушал бы ты, как я из-за самого из-за этого леса в Москве мытарствовал, так и вовсе бы хохотать-то перестал! Ох уж и комиссия только с этими самыми аристократами дела делать! Хоть бы барон, к примеру: деньжонок нет, уж по всему видно, что нет, а гордости больше, чем у какого-нибудь миллионера-купца. Не скоро даже аудиенции добьешься! Этих швейцаров да лакеев вот не тотчас сочтешь даже… Сколько им одним денег переплатил. Не поверите, даже обед им, хамам-то этим, в трактире Тестова делал… Дворника — и того приглашал! Что будете делать — не допускают, да и шабаш! А уж барону этому надоел даже! Каждый день по два раза являлся: один раз утром, а другой раз вечером. Однажды до тех пор разозлил, что в шею меня из кабинета вытолкал! Да ведь как наклал-то! На другой день сижу в театре в первом ряду, а сам чувствую, что головой поворотить не могу. «Вон, говорит, мошенник, такой-сякой, чтобы духу твоего здесь не было! Эй, лакеи, гоните, говорит, его в шею!» А я наутро опять пришел, стою себе смирнехонько в передней, возле двери кабинетской, да нарочно все пятьдесят тысяч в руках на виду и держу. Часов в двенадцать выходит барон, да как увидал деньги-то, так даже рассмеялся. Ведь он добрый; вспыльчив, а сердце-то скоро проходит. Посмотрел на меня, плюнул и заговорил: «Ты, говорит, опять, собачий сын, пришел?» — «Опять, говорю, ваше баронское сиятельство. Деньги домой везти не хочется, что им там в степи делать! Деньги, говорю, вещь столичная; примите, явите божескую милость!» Ну, сердце-то у него и прошло! Теперь вот к управляющему еду бумагу предъявить да лес принять.

— А мы было у вас на мельнице переночевать рассчитывали! — проговорил я.

— Так что же-с, очень рад! Там у меня для приезду флигелечек есть, в моих кельях и расположитесь. Там вам спокойно будет; Самойла Иванов примет вас как следует; моим именем прикажите.

— А вы на мельницу не завернете?

— Нет-с, я от управляющего прямо домой на усадьбу. Признаться, и по домашним соскучился; хотя и нет у меня жены, хоть и некого приласкать, а все-таки стосковался. Ведь я без малого три недели в Москве-то отдежурил…

И потом, вдруг переменив тон, проговорил суетливо:

— Однако что же это мы? Стоим в степи, разговоры разговариваем, а ничего не выпьем. Давайте-ка по чарочке московской выпьем да московским калачиком с ветчинкой закусим. Хоть пыль-то в горле ополоснем!

И, вытащив саквояж, он вынул из него фляжку, кусок ветчины и калач.

— Пожалуйте-с! — проговорил он, подавая мне налитый серебряный стаканчик.

— Нет, благодарю, я не хочу.

— Почему?

— Я только что пообедал, а после обеда водки не пью.

— Для пищеварения-с.

— Не могу.

— Может, с икоркой желаете? У меня и икорка есть.

— Нет, и с икоркой не хочу.

— Ну, как угодно-с. А то бы выкушали…

— Нет, не просите…