Читаем Пастух онлайн бесплатно

У кочановского пастуха Прокопа два прозвища: дядя Ремонт, или просто Ремонт, и Каменский. Прокоп их любит, и когда выпьет, бьет себя по ляжкам и радостно кричит, притопывая лаптями:

— Эх, Рямонт! Пошел, Рямонт!

— Толконул, Каменский? — спрашивают его мужики.

— Трошки толконул, — отвечает он и, тряхнув своей гривой, еще радостней кричит:

— Ря-ямонт, Каменскай!

Изба его стоит па веселом краю Кочанов, там, где живет Аникон с кобелем и еще два-три безалаберных мужика. Изба черная, как печное чело, кругом нее плешинки муравы и ямы, нарытые пришлыми свиньями; ни плетня, ни ворот, пи соней, дверь прямо с божьего ветру в горницу.

О хозяйстве своем Прокоп говорит, смеючись:

— Дуга моя в лесу растет, вожжи — на лутошке!

Жить ему легко, весь он легкий, поступь у него неслышная, словно не человек идет, а так — сдуло с березы листок и носит его по свету. Необычен взгляд его синих глаз: если бы можно было закрыть всего Прокопа так, чтобы остались видны только одни глаза, взор его показался бы детским. Но вокруг Прокоповых глаз сборятся радушные стариковские морщинки, а кудлы Прокопа и бороденка сильно перевиты проседыо.

В ту пору, когда жива была жена пастуха — Федосья, позади крыльца Проконовой избы торчала поросячья закута. Вся она была в дырьях и щелях, как старое решето, и ветер высвистывал па ней самые веселые песий.

Иной раз, разжившись где-нибудь поросенком, Прокоп задумывал выкормить его. Дело это долгое, поросенок растет не торопясь — каким был вчера, таким остался и сегодня. Хлопот же с ним — не обобраться: наруби крапивы па месиво, приготовь пойла, раздобудь солому па подстилку, да с утра до ночи гляди, чтобы в закуту не забрался голодный кобель Аникона. Чуть-чуть замешкался с кормежкой — поросенок визжит на всю деревню.

Не проходило месяца, как Федосья встречала мужа воплем:

— Зарежь ты его, ирода!

Прокоп ласково теребил свою гриву и щерился:

— А верно, на кой он, леший…

Спустя минутку Аникон рыскал по деревне, клянчил ножик, потом прибегал вместе с кобелем к Прокопу колоть поросенка. Федосья засовывала поросячью голову в горшок, растапливала печку, и к ночи все наедались, как в престол — до отвалу, — Аникон, Прокоп, Федосья, кобель…

Удивительно, что пастух ухитрился вырастить приемную дочку — Проску. Впрочем, надо ли было ее растить? Она была хорошо сбита, и дождик, ветер, стужа ладно выделали ее кожу. Деревня думала о Проске не больше, чем об ораве других сопляков, которые ловили рубашонками пескарей в речке, собирали в лесу кленовые листья для выпечки хлебов, гоношились в коноплях, па огородах.

Но у нее был дом, были тятька и мамка, она хлебала с ними варево из одной чаплашки. Прокоп, пригнав стадо, звонко звал ее:

— Проска, пошла ужинать!

Сам он ужинал в очередь у крестьян на деревне, летом его содержал мир, за голову скота пастуху полагалась смена одежи — порты, рубаха, исподние, — каждый вечер пастух получал свежую смену, по утрам сдавал ношеную, и, пока гоняли скотину на выгон, Прокоп ходил чистый, платаный, благообразный. В это время — с весны до осени — глаза его особенно хорошо светились, и синюю человечью ласку их лучше всех знала Проска.

К ужину сползала с печи Федосья. Единственная мечта ее состояла в том, чтобы посытней поесть, и кусок сала или сковорода яишенки делали с ней чудеса. За столом она становилась речистой. Прокоп опорожнял свою суму от остатков снеди, которую мир выносил ему на пастбище, и выдавал к ужину, и Федосья покладисто одобряла мужиков, не скупившихся на кошт своему пастуху.

В зимы Федосья играла с Прокопом в очко; замусляканная, разрозненная колода карт, высотою в четверть аршина, грузно двигалась по столу; Федосья, не спеша, расклеивала бухлые валеты и тузы, Прокоп снимал со светца догоревшую лучину и подрисовывал угольком слепые девятки крестей и виней.

Потом Прокоп лежал рядом с женою, животом на теплой, пахнущей глиной печи, и с одной стороны свешивались копною его упругие кудри, с другой — жесткие, как лапоть, ступни. На спину к нему забирался рыжий облезлый кот.

Прокоп и Федосья жили дружно. Пригретая их дружбой, как кот — спиною Прокопа, ютилась подле них дочка-приемыш, но если бы этой дружбе положено было больше веку, вряд ли что-нибудь изменилось бы в судьбе Проски.

Федосья умерла, упав во сне с печки и зашибив поясницу. Поясница долго болела, колдун сказал, что это утин, велел ходить за околицу, тереться поясницей о сгороду и приговаривать:

Тын ничего не мог поделать с Федосьиным утином, и Прокоп вдруг растерялся, когда в суме у него застрял кусок сала и он впервые полез спать на пустую печку.

Он справил «полный ремонт», то есть что было мочи напился самогону и кричал на деревне, притопывая лаптями:

— Эх, Ря-монт, пошел, Рямопт!

Но в самый разгар гулянья к нему подбежала Проска и с хохотом потянула его за рукав:

— Тятька, айда домой, ужинать!

Он наполовину протрезвел, и тут только увидел, что Проска — полногрудая и полнощекая девка, что она хорошо хохочет и что перетянуть ее — стоит труда.

Хозяйство у Проски пошло немногим лучше прежнего, но сало она любила не меньше покойной Федосьи, и Прокопу стало житься еще проще, еще веселей, и взгляд его прояснился, как речка осенью — до дна.

Была у Прокопа еще одна привязанность — его отец, Аверя. Старик был странно схож с Прокопом: такие же кудлы, тот же востренький клочок бороденки, те же ясные глаза. Все это немного посерей и посуше, да борозды морщин на шее поглубже, да походка покривее.

Аверя тоже пастивал скот, но жил непоседливо, все ходил из деревни в деревню и всерьез верил, что исколесил чуть ли не весь свет. Знал же он не больше трех-четырех соседних уездов.

Когда после долгой отлучки он появлялся в Кочанах и его спрашивали, далеко ли он ходил, Аверя жмурился, подымал руку и, тряся над головою кривым указательным пальцем, тянул:

— У-у-у! До самого до Дорогобужа дошел!..

Цена ему была меньше, чем Прокопу, пастух он был плохой, неверный, соскучившись, нередко бросал пастьбу среди лета и уходил. Но в Кочанах смотрели на пего радушно, из почтения к сыну — настоящему пастуху, человеку, которому из года в год деревня доверяла свое богатство.

Всякую побывку отца сын выдавал ему бутылку водки, и они вместе «справляли ремонт». Аверя пьянел скоро, и тогда, похожие друг на друга, как двойники, отец и сын молодо потопывали по избе, кудлатые, легкие, голосистые. В избу заходили мужики посмеяться, и Прокоп выкрикивал развеселым своим тенорком:

— И-и-их! Нищие гуляют — господь радуется! Пошел, Каменский…

С годами Аверя начал очень быстро хиреть, точно старость наверстывала упущенное. Под восемьдесят он стал еще неуживчивее: ему не доверяли коров, он гонял овец, потом гусей. Наконец его усадили на большом проселке стеречь воротца, он открывал воротца проезжим, ему перепадали кое-какие крохи, мир помогал ему из милости. Но и с этой работой Аверя справлялся плохо. От слабости он засыпал в своем шалаше, воротца стояли настежь, скот выходил с пара на яровое.

Этим летом Аверю насилу признали в Кочанах. Прокоп долго мигал, вглядываясь в припухлое лицо старика, потом спросил его без всякой веселости:

— Ты что, умирать пришел?

— Еще разок схожу подале, выпью, да и умру, — ответил Аверя.

В груди у него клокотало, весь оп гудел от каких-то хрипов и содроганий. Он слег п не вставал много дней.

Проске он скоро надоел.

— Дух от него очень, — сказала она.

Тогда и Прокоп стал думать об отце с неприязнью.

Пастух приглядывался к Проске скрытно и беспокойно. У него еще находились прибаутки, и он смеялся иной раз по-прежнему звонко, но скука наседала на него с каждым часом грузнее.

В Кочанах давно уже болтали о Проске нехорошее. Говорить Прокопу береглись, но пастуху хитро не знать всех сплетен, пастух на деревне — газета. Да и сам он кое-что примечал.

Из города вернулся в Кочаны Ларион, парень верткий, разбитной. Привез он с собою новые песни-говорилки, городскую пляску — тусте, штаны раструбами по-матросски и сразу пошел верховодить. У девок разгорелись на него глаза, парни начали подражать ему.

Нашлись и недовольные — из тех, кому не под силу было тягаться с Ларионом в зубоскальстве и озорстве. Кочаны разбились па два лагеря — за Лариона и против него. Кончилось дракой, в которой Ларион ранил одного парня кистенем. После этого Лариона стали опасаться.

Не мудрено, что на гулянках, в праздники, он увивался вокруг Проски. Она слыла первой в Кочанах плясуньей и песенницей, скоро обучилась невиданному тусте и весело, с готовной лукавинкой подмигивала Ларнопу, нарубая скороговорочку девьей песни:

Ухажерочкой этой была, конечно, сама Проска, и деревня заболтала о ней со злобой, с завистью, издевкой и удовольствием.

Пожалуй, впервые за свою жизнь Прокоп не знал, что ему делать. Он смотрел па дочь, прикидывал в уме, что говорят на деревне, и отплевывался со злобой:

— Тьфу, дьявол, вот дьявол!

— Ты что? Иль блохи? — спрашивала Проска.

— А ничего! Наплевать!

Проска хохотала, от ее зубов и от глаз отскакивала брызги света, и Прокоп ласково поощрял ее:

— Заржала, дура!

Он вдруг принялся потакать Проске, задабривать ее.

Авере он сказал:

— Ты бы пошел куда, ходить тебе привычней.

— Полегчает — пойду, — ответил Аверя.

Тогда Прокоп объявил ему:

— Меня вон па зиму в сторожа зовут, в училищу. В избу новую я тебя не возьму, от тебя дух, обовшивел ты.

— Уйду, — повторил Аверя.

Лежал он пластом, не шевелясь, тяжко, со скрипом приподымая грудь. Прокоп помял его ногу, потрогал живот.

— Вряд ты уйдешь, мягкий стал, воды набралось много. Дать, что ль, чего?

— Во мне душа крепко сидит. Уйду, — опять сказал Аверя.

Он и правда поднялся, — оплывший, круглый, неуклюжий, — подремал для два на солнцепеке и ушел не сказавшись.

И тут вдруг обнаружилось, что он украл у Прокопа кочедык.

Богатство но бог весть какое — старый кочедык, но Прокоп остервенился непомерно, кричал, топал, выбегал на улицу, грозил кулаками в ту сторону, куда мог уйти отец.

— Я его в избе держал, я к нему по-сыновьему, а он меня, за хлеб мой, обворовал! Вор!

— Да что тебе, жалко? — крикнула Проска.

— Я тебе лапти начал, пальцем теперь буду ковырять?

— Поспеешь, не к заутрене!

Прокоп понемногу отошел, но после ужина, увидев, что дочь собирается уйти, нахмурился.

— Ну, я пошла, что ль, на деревню, — сказала Проска.

Тогда Прокоп заорал:

— А мне что? Поди!.. Вот, как перед истинным, — поклялся он, все еще крича, — убью я отца за кочедык, только вернется!..

— А убей, — засмеялась Проска.

Кочановская усадьба стоит на речке, против деревни. Усадебка небогата — дом крыт щепой, с обеих сторон ворота соединяют его с флигелями, в левом флигеле кухня, в правом рига, коровник, саран. Одно окно кухни выходит на речку, но речки не видать, старый жесткий малинник подпирает флигель, вишни и сливы перепутались в сплошную стену, за ними высятся липы и березы.

В революцию владелица усадьбы бросила дом, он пустовал, и в первый раз Кочаны задумали устроить школу. Перед покровом приехала учительница, и вскоре Прокоп с Проской перебрались на новоселье.

В кухне, по самой середине, стояла широченная печь, сбоку от нее шитая на живую нитку переборка отгораживала камору. В каморе поселилась Проска, на печи — Прокоп с котом.

Лавочник ближнего села торговал у Прокопа его избу, пастух хвастался взять за избу большие деньги, ходил счастливый, да незаметно, по бревнышку, начал растаскивать дом на дрова.

— На кой леший деньги? Мне теперь всю зиму жалованье пойдет, да Проске — харчи от учительши.

И Прокоп смеялся рассыпчатым своим, чуть хриплым смехом.

Перебравшись на новоселье, он снова как-то полегчал, будто Кочаны, отступившие за репку, перестали тревожить его. Но неожиданно деревня обвалилась на Прокопа горой.

Он гонял еще стадо, однако октябрьские заморозки давали себя знать, и по утрам пастух разводил костер.

Как-то в праздник к огню подошел кручинский паренек — покурить табачку. У огня, на воле, всегда легко, по душе говорится, малый оказался под хмельком, в кармане у него нашлась недопитая бутылочка, и Прокоп кончил с ним её. Разговор велся о всякой всячине, о драках и гулянках, о том, у кого сколько коров «под дезертером» ходит, кто кого отчаянней, где лучше девки — в Кочанах или в Круче.

Вот тут и навернись парню на язык Проска. Ее знали кругом, любили за хорошие повадки, весельчихой слыла она первой.

— Нынче у нее нрав другой стал, — пожалел парень, устав нахваливать Проску. — Как спуталась с Ларькой — не подступись!

— Чего брешешь? — глухо сказал Прокоп.

— А не верно, что ль?

— Не бреши, говорю, кобель!

— Лайся! Вся волость знает, а ты проглядел.

— Чего?

— Спрокудилась твоя Проска, вот чего!

Парень выговорил это с довольной и злой издевочкой и взглянул на Прокопа бочком, усмехаясь. Но выдержать насмешки своей ему не пришлось, он беспокойно поднялся с земли и сказал в сторонку, с виду небрежно:

— Мы пошли.

Прокоп сидел темный, отвердевший, как пень.

Все затем произошло мгновенно, без единого слова.

Прокоп схватил кнут, быстро стал на ноги. Парень кинулся прочь. Пастух побежал за ним. Там, где расширялась полянка, он размахнулся и дернул кнутом, как по скотине. Тугой плетеный конец кнута сильно хлестнул по ноге парня, он споткнулся, упал.

Прокоп настиг его, подмял, перевернул на спину. Секунду пастух молча глядел в лицо парня. Оно дрожало от усилий малого подняться, пот пробивался сквозь реденькие брови и над губами.

Прокоп ловко перехватил кнутом руки парня и толстым, коротким березовым кнутовищем ударил его в лицо, между зажмуренных глаз.

Тогда парень закричал.

Прокоп бил его, как никогда не бил скотину, норовя попасть в переносицу, размеренно, точно загонял кнутовищем гвоздь. Коленями он придавил грудь и руки парня, левой рукой придерживал его голову, чтобы он не вертел ею.

Глаза пастуха налились кровью, дышал он часто. Вряд ли он помнил себя в это время.

Он поднялся, когда парень перестал кричать. Поправляя порты, заметил, что из кармана вывалился табак. Он стал усердно искать его по полянке. Дойдя до притухшего костра, он услышал дикий крик и обернулся.

Приподнявшись на локте и размазывая ладонью кровь по лицу, парень, не двигаясь с места, вопил:

— Уби-ва-а-ют!

Прокоп неслышно засмеялся, поднял табак и пошел к коровам…

Ночью, укутавшись в полушубок, он хоронился в малиннике, поджидая Проску. Она вернулась с засидок одна, шмыгнула в свою каморку, а Прокоп все не шел спать. Он был уверен, что придет Ларион, вылезал из своей засады на речку, к броду, ждал.

За полночь он расслышал всплески воды: кто-то шел по перекинутому через речку бревну, опираясь на палку. Прокоп побежал к переправе.

— Кто идет, отвечай! — придушенно закричал он на черную тень, качавшуюся в воде.

Тень выскользнула из воды на берег и двинулась к Прокопу вприпрыжку. По походке он сразу признал кузнеца и от стыда ругнулся.

— Испугал ты меня. А я угорел, вышел умыться…