Читаем Паршивка онлайн бесплатно

Уже целую неделю я получаю плохие оценки, мучаюсь от головной боли и сплю полностью одетая, с рюкзаком и мешком со спортивным костюмом, чтобы утром не опоздать в школу, и поэтому мама предложила мне посетить госпожу Требла, даму, которая разговаривает с детьми, заставляет их сделать несколько рисунков, а потом ей удается убедить их снимать рюкзак и ботинки и надевать пижаму перед тем, как залезть под одеяло.

Я пойду к ней во вторник, а потом в пятницу. Мама будет ждать меня после школы, потому что она боится, как бы меня не украли в автобусе и не раздавили при переходе через улицу, затем отведет к госпоже Требла, а вечером женщина, которая за мной присматривает, встретит меня, и мы вернемся домой пешком, потому что мама боится, что мы пропустим нашу остановку, заедем бог знает куда и пропадем совсем. Когда мама придет за мной в школу, я, наверное, подожду ее на углу, на улице, так будет лучше, потому что мама — толстая, и я не хочу, чтобы мои друзья ее видели. Мама считает, что для начала неплохо посещать госпожу Требла и рассказывать ей о моих неприятностях два раза в неделю.

Госпожа Требла очень милая. В кабинете у нее лежат конфеты, фломастеры, носовые платки, а на стенах висят плакаты с надписями типа: «Если тебя не заинтересовала жизнь, заинтересуйся собой», «„Свинка“ может подложить тебе свинью» или «Ребенок, лишенный свободы, похож на взрослого, заключенного под стражу. Вы хотите, чтобы ваши дети росли в тюрьме?» Последняя надпись мне особенно нравится. Я жду, пока госпожа Требла устроится поудобнее, и снова и снова перечитываю ее.

У госпожи Требла пахнет кофе и сигаретами. Мне очень нравится запах сигарет, но мама говорит, что госпожа Требла зря, конечно, курит там, где полно детей, и будет чудо, если от ковра и от дыма у меня не начнется приступ астмы, даже если я и не астматик.

Госпожа Требла сказала мне, чтобы я усаживалась, она вернется через две минуты. Она вернулась через пять, с испачканным шоколадом уголком рта и с прилипшим к большому пальцу руки клочком туалетной бумаги.

— У вас бумага для подтирания на большом пальце, госпожа Требла, — сказала я.

Госпожа Требла вытерла большой палец и объяснила мне, что у нее на кухне не осталось чистых полотенец для рук, а «бумаге для подтирания» она предпочла бы «туалетную бумагу», если я ничего не имею против.

Потом она села, посмотрела на меня так, словно я была на удивление нормальной, словно все обстояло на удивление хорошо, словно я оказалась в ее кабинете по удивительной случайности, и сказала:

— Тебе что-нибудь понравилось, Рашель?

— Что что-нибудь, госпожа Требла?

— Плакаты. Я заметила, что ты девочка любопытная, ты их рассматривала, какой-нибудь тебе понравился?

Мне захотелось сказать госпоже Требла, что я вовсе не любопытная, просто, когда мне нечем заняться, я, как и все, делаю вид, что читаю надписи на стенах, чтобы никому не показывать, что мне скучно.

— Да, госпожа Требла, мне действительно понравилась надпись про детей в тюрьме..

— А можешь объяснить мне почему?

— Н-ну… нет, просто так..

— Хорошо, хорошо, хорошо, Рашель…

Наступила долгая пауза, я сделала вид, что рассматриваю что-то очень интересное за окном, и мне было неловко, оттого что мы молчим.

Потом, мне кажется, госпожа Требла сделала вид, что выбирает, поговорить ли со мной о том, что «положительно все времена года стали похожими друг на друга, Рашель», или же спросить, почему я сплю одетая с рюкзаком, и словно случайно выбрала вопрос про рюкзак:

— Почему ты спишь одетая и с рюкзаком, Рашель?

— Потому что мне так хочется.

— А почему тебе хочется?

— Н-ну… просто так…

— Ты можешь попытаться поразмышлять над этим немножко, Рашель?

Госпожа Требла произносит «Рашель» и «немножко» как минимум семьдесят раз за сеанс.

— Бывает ли тебе немножко тревожно, Рашель?

— Да, госпожа Требла, немножко.

— Если я дам тебе листок бумаги и цветные карандаши, Рашель, ты нарисуешь мне свою школу?

Мне показалось, что госпожа Требла принимает меня за умственно отсталую. Тогда, чтобы она не принялась объяснять мне, что такое листок бумаги и цветные карандаши, я ответила:

— Нет, госпожа Требла, я совсем не умею рисовать, я повсюду оставляю следы грязных пальцев, и это неопрятно немножко. Даже на Праздник матерей учительница каждый год поручает Клер сделать вместо меня рисунок для моей мамы.

Тут у госпожи Требла стало такое выражение лица, словно я сказала ей, что под ее кресло подложена бомба.

— Ну да, госпожа Требла, Клер классно рисует, но мама у нее умерла, поэтому всю неделю, когда все занимаются подарками, она скучает. И часто рисует вместо меня подарок для моей мамы. Учительница говорит, что и Клер делом занята, и маме все-таки приятнее получить хороший подарок, нарисованный Клер, а не мою обычную пачкотню.

И еще я сказала госпоже Требла, что так очень хорошо, потому что мама всегда рада, она говорит мне спасибо, моя милая, очень красиво, вот видишь, ведь можешь рисовать, когда захочешь.

Госпожа Требла спросила, не смущает ли меня то, что подарок для моей мамы делает Клер, я ответила, что нет. На самом деле такого вопроса я себе никогда даже и не задавала, потому что выхода-то нет.

— Как зовут твою учительницу, Рашель?

— Госпожа Даниель.

— Госпожа Даниель… Хорошо…

Госпожа Требла уставилась на меня с таким видом, словно я — Рашель, должна объяснить ей, психологу, что же обстоит не так с госпожой Даниель. Как говорит мой папа, проблема в том, что, если дорожишь жизнью, не нужно подвергать сомнениям ее основные ценности: своего отца, даже если мы евреи, и изобретателя картофельной запеканки с мясом, даже если та уже осточертела. Ну, то же самое и с госпожой Даниель противно, а есть надо, потому что это считается вкусным, и дело с концом. И тут даже есть выгода, потому что в школе госпожу Даниель все обожают, оттого что от нее хорошо пахнет клубничными конфетками «тагада», оттого что она похожа на чудесную фею, оттого что у нее длинные волосы, покрашенные в цвет яичного желтка, и, если хорошо учить уроки, можно получить разрешение расчесывать их во время перемены. Госпожа Даниель говорит, что нет ничего постыднее, чем явиться в школу с растрепанными волосами. Между прочим, если я, по несчастью, натыкаюсь на нее в школьном дворе на перемене, она хватает меня за ухо и спрашивает, видела ли я когда-нибудь расческу и позволяю ли я себе ходить в свою синагогу в таком же грязном и растрепанном виде… Я мечтаю сказать однажды: «Знаете, госпожа Даниель, хоть мне и девять лет, я отлично вижу, что вы — дура». Она мне тогда ответит, что вовсе нет, а я ей скажу: «Правда? А кто говорит вместо „аэропорт“ — „ареопорт“? Кто говорит вместо „волосы госпожи Даниель“ — „волосы у госпожи Даниель“? Может быть, я? Заметьте, это никуда не годится!» Тут я схвачу ее за ухо и ударю, скажу, что настала моя очередь причесать ее, и обрею ей голову папиной газонокосилкой…

На прошлой неделе она попросила нас написать сочинение на тему «Автопортрет». Это кажется мне идиотизмом, к тому же я похожа на маленького мальчика с темно-русыми волосами, который плохо учится, но я написала, что считаю себя очень белокурой, очень красивой, очень умной и так себя люблю, что иногда даже сама себя целую. Госпожа Даниель вовсе не нашла это смешным и вызвала в школу маму, чтобы нажаловаться. Мама ей возразила: «А вы, госпожа Даниель, что бы ответили на такой вопрос?» С тех пор госпожа Даниель все время ко мне придирается, недавно она мне сказала: «Попросим мадемуазель Рашель Гладстейн, витающую в своих таинственных мирах, повторить то, что я сказала… Ну-ка, мадемуазель Гладстейн?»

Я повторила. Я слушаю, мне просто неинтересно, вот и все.

Записав в свой маленький блокнотик имя учительницы, госпожа Требла сделала вид, что еще не спрашивала меня, почему я сплю одетая и с рюкзаком, и спросила меня:

— Почему ты спишь одетая, с рюкзаком, Рашель?

А я сделала вид, что я еще не отвечала «потому что мне так хочется», и ответила:

— Потому что мне так хочется…

Мама говорит, что госпожа Требла была, наверное, симпатичной в молодости. Не очень понимаю, с чего она это взяла. В любом случае, мне кажется если ты старая и в общем страшная, то какая разница, была ты симпатичной сто лет назад или нет, тем более что и замужество у тебя уже позади.

Сегодня я заметила на стене у госпожи Требла новый плакат. С изображением черной девочки, играющей в классики с белыми девочками, и надписью снизу: «А вдруг непохожесть — это удача?»

Госпожа Требла спросила, что я об этом думаю. Я сказала госпоже Требла, что будь непохожесть удачей, то Леони не играла бы одна в школьном дворе и Стефани Меньяр и Марина Шириолль приглашали бы ее на свой день рождения.

— А ты немножко дружишь с кем-нибудь в школе, Рашель?

— Ну да, госпожа Требла, но найти лучшую подругу непросто, потому что я живу в городе, где есть взрослые люди, которые считают себя баронами, баронессами, графами и графинями, и все это, как сказал бы папа, несмотря на отмену привилегий. Эти графы и графини ходят на мессу по воскресеньям, у них полно белокурых детей по имени Клемане, Гаэтан или Вианни, и папа говорит, что им для начала стоило бы сделать лицо попроще, а потом уже с людьми общаться.

Они учатся танцевать вальс, польку и играть в бридж для того, чтобы в старости вспоминать молодость, и это даже скорее хорошо. Мой отец говорит, что все они антисемиты, но я думаю, что они просто не очень любят евреев, вот и все.

Хоть они и не очень любят евреев, мама говорит, что они все равно христиане, и иногда мне везет, и они, в виде исключения, приглашают меня в гости. Но, когда к ним приходишь, нельзя забывать письменное приглашение, иначе тебя либо отправят домой на носилках, либо гильотинируют, как в старые добрые времена, тут уж как получится. Короче, там есть только одна действительно классная девочка, Ортанс Паризи, и она моя лучшая подруга.

— А что такое «лучшая подруга», Рашель?

Я объяснила госпоже Требла, что лучшая подруга — это такая подруга, которая единственная приходит на день рождения ко мне, а не к Стефани Меньяр, хотя приглашала я не только ее одну… Потому что однажды на моем дне рождения мы оказались с Ортанс вдвоем. Ну, то есть вчетвером: мама Ортанс, Ортанс, моя мама и я, а нас должно было быть десять человек. И мама Ортанс, как будто не случилось ничего ужасного, сказала моей маме:

— Я уверена, что они и вдвоем прекрасно повеселятся. Я, кстати, предпочитаю качество количеству, а вы, госпожа Гладстейн?

И поскольку моей маме ответить было особенно нечего, она сказала маме Ортанс:

— О! Зовите меня Франсуаза, вы доставите мне удовольствие!..

То, что моя мама предложила звать ее по имени, доставило маме Ортанс такое удовольствие, что она обрадовалась, будто выиграла в лотерею, и сказала:

— В таком случае, Франсуаза, я вам приказываю называть меня Катрин!

— Отлично, Катрин, но, если вы хотите, чтобы мы действительно стали подругами, зовите меня Фаншун!

— Тогда, Фаншун, я требую, чтобы вы звали меня Кати!

— Договорились, Кати!

И обе расхохотались. Всегда ужасно смешно, когда родители начинают вести себя как обычные люди.

В любом случае, Ортанс — моя лучшая подруга. Я ее действительно очень люблю. Она страшно ленивая и всегда получает хорошие оценки. Я всегда получаю плохие оценки, даже когда учу уроки, но, надо сказать, трудно учить уроки, когда все время болит голова.

Потом я рассказала госпоже Требла о самом главном, что объединяет нас с Ортанс, — это то, что мы не подавали жалобу на родителей из-за наших стрижек, потому что мы классные девчонки, а пожаловаться, между прочим, очень хотелось.

Госпожа Требла внимательно посмотрела на каштановые ниточки, торчащие из моей головы, и сказала:

— А что тебе не нравится в твоей стрижке, Рашель?

— Ничего, госпожа Требла. Конечно, вы правы, это очень хорошо — прическа, как у английского лорда.

— Если ты позволишь мне немножко высказаться на этот счет, Рашель, я скажу, что совершенно с тобой не согласна.

— Если вы позволите мне немножко высказаться на этот счет, госпожа Требла, я вам скажу, что каждый раз, когда я выхожу из парикмахерской, мама говорит мне: «А кто тут мой обожаемый маленький лорд Фаунтлерой?»

Я отвечаю ей, что это я, поскольку такова печальная правда и ей это доставляет удовольствие, а потом спрашиваю: «Мама, а почему я не могу отпустить длинные волосы, как у Стефани Меньяр и Марины Шириолль, например?» И мама тут же мне объясняет, что Стефани Такая-то и Марина Сякая-то выглядят ужасно со своими спутанными гривами, которые лезут им в глаза и являются рассадником для вшей… Потом обычно берет меня за подбородок и говорит:

— Поверь мне, ласточка моя, у моего маленького лорда Фаунтлероя внешность гораздо более одухотворенная, чем у этих двух ломак.

А я очень хорошо знаю, что одухотворенная внешность — это когда больше ума, чем красоты, а если бы в моей внешности было больше красоты, чем ума, то мы не праздновали бы мой день рождения вдвоем.

Госпожа Требла улыбнулась мне и сказала, что в конечном итоге для будущего иметь внешность одухотворенную лучше, чем красивую…