Читаем Паровоз из Гонконга онлайн бесплатно
Валерий Алексеев
Паровоз из Гонконга
Повесть
1
Майским утром 198... года преподаватель математики Щербатовского политехнического института Тюрин Иван Петрович с женой и двумя детьми выезжал в длительную загранкомандировку.
Багажа набралось четыре центнера, загрузили два такси. В головном "универсале" среди сумок и чемоданов пристроились мужчины: сам Иван Петрович и его шурин Сережа. Следом шла простая "Волга" с женщинами и детьми. На переднем сиденье в ней расположилась Сережина супруга Клава, позади - жена командированного Людмила и дети, четырнадцатилетний Андрей и пятилетняя Анастасия.
Утро выдалось холодное, пасмурное, за прощальным столом просидели всю ночь, поэтому вид у взрослых и детей был понурый. Только Людмила, маленькая и шустрая, как воробей, время от времени приподнималась, вытягивала шею и глядела поверх водительского плеча: ее беспокоило, что "универсал" куда-то свернул, задавать же шоферу вопросы она не решалась. Людмила часто наезжала в Москву и не упускала случая показать, что знает первопрестольную насквозь. "А это что за мост? Никак Крымский? Ну вот, я так и думала". Однако в сторону международного аэропорта Шереметьево ездить ей не доводилось, и она боялась попасть впросак.
Смуглая от природы и синеглазая, была Людмила не то что красива, но миловидна, хотя французская стрижка "Николь", выполненная щербатовским мастером Васей, ей не очень-то подходила и делала ее лицо похожим на яичко с темной скорлупой. "Мама Люда" - так она любила себя называть. "Не жалеете вы свою маму Люду. А без мамы Люды вы пропадете".
Всякий раз, как мама Люда начинала ерзать, Андрей угрюмо на нее косился, и видно было, что только присутствие посторонних удерживает его от замечаний.
Мальчику можно было дать и шестнадцать. Клетчатый пиджак, купленный накануне в магазине "Лейпциг", был ему тесноват и оттопыривался на груди, как у нарядившегося для телесъемок молодого атлета. Лицо его, широкое и пятнисто-бледное, казалось простецким, но серые глаза под светлыми бровями смотрели незащищенно и даже затравленно, как будто его везли в колымскую ссылку, а не в безбрежный закордонный мир.
Что касается Анастасии, то эта тощая, как будто нарочно заморенная девочка с маленькими зубками и ангельскими чертами лица, была типичным последышем. Речистая и любомудрая не по возрасту, она точно так же не по возрасту сикалась, когда придется, с недосыпу лопотала, как в беспамятстве, всякую чепуху, после безутешно рыдала, и ее приходилось укачивать на руках. "Мама, а большой лопух нас не съест? - причитала она плачущим голоском, когда ее одевали. - Правда, не съест, мама Люда?" Сейчас фаза бреда уже прошла, на подходе было рыдание. Широко раскрытые светлые глаза ее были полны бессмысленных слез, она сидела, привалившись к матери, и держала в руках раздетую до трусов пластмассовую куклу: кукла была уже готова к прибытию "в одну из развивающихся стран".
Водитель простой "Волги", тертый, видимо, человек, не впервые ехавший по этой дороге, с благожелательным интересом поглядывал на своих молчаливых пассажиров и, не дождавшись, когда они заведут разговор, заговорил первый.
- Чемоданы-то новенькие, напрасно тратились. Опытные люди с картонными коробками едут. И весом легче, и выбросить не жаль.
Приготовления к отъезду заставили Тюриных влезть в тягостные долги. Одним из кредиторов была Клава, она грузно заворочалась на своем сиденье и что-то пробормотала, а Людмила только вздохнула.
- Хотя, конечно, - выдержав паузу, продолжал водитель, - вы эти чемоданчики там боднете - и обратно уже с картонками. Хорошие водочные коробки делает "Внешпосылторг".
- Ой, ну что вы говорите? - вскинулась Людмила. - Муж мой вузовский преподаватель, у меня у самой гуманитарно-техническое образование, как это мы будем за границей вещами торговать?
Мама Люда говорила, как артистка оперетты, придушенно-звонким, неестественным голосом, и Андрей снова на нее покосился. То, что чемоданы можно продать, в суете сборов вряд ли приходило ей в голову, но протестовала она так неискренне, что водитель снисходительно улыбнулся.
- А при чем тут образование? - возразил он. - Если вещь не казенная, почему не продать? Товар - деньги, и не надо громких слов. Мне один сказал: "На кирпичную дачу зарабатывать еду, это и есть мой интернациональный долг".
- Нам ни дачи, ни машины не надо, - тут же отозвалась Людмила. Как это часто бывает у взрослых людей, собеседники не заботились о логической связности разговора: каждый говорил то, что считал в данный момент уместным, и создавалось впечатление, что оба то ли глуховаты, то ли неспособны удержать простую мысль. - Дача у нас, можно сказать, вокруг дома, а на машине нам ездить некуда.
- А, вот так, - протянул водитель. - Откуда будете?
- Из города Щербатова, - с достоинством сказала Людмила и поджала губы.
- Это что, Рыбинск, что ли?
- Какой еще Рыбинск? - привычно обиделась Людмила. - Что такое, все путают! Просто удивительно: под боком у Москвы лежит индустриальный город республиканского значения, девяносто семь тысяч жителей, таких городов и за границей раз, два - и обчелся, а москвичи про нас знать не ведают.
- Ну, как это "не ведают"? - добродушно откликнулся таксист. - В одних очередях тыркаемся. А говорите - некуда ездить.
- Да, приезжаем иногда, - с вызовом ответила Людмила. - Почему бы не приехать, особенно если у кого в Москве родственники?
Водитель посмотрел на Клаву - та, отвернувшись к окну и выпятив толстые губы, молчала.
- Дело ясное, - сказал он. - Всюду жизнь.
В разговоре возникла пауза, и Людмила вновь завертелась, высматривая "универсал".
- Сквозь землю они провалились, что ли? - озабоченно проговорила она.
- Не волнуйтесь, гражданочка, никуда не денутся, - успокоил ее таксист. - На заправке, должно быть, отстали.
Он помолчал и с интересом спросил:
- Как же это у вас получилось, из города Щербатова? Тут москвичи годами бьются...
- Не все одной Москве, - перебила его Людмила Павловна. -Выезжаем значит, сочли достойными.
При этих словах Андрей мотнул головой, как будто его укусил овод, и покраснел. Собственно, "покраснел" - сильно сказано, в сумрачной кабине этого никто бы и не заметил, но люди стыдливые мнительны: краснея, они воображают, что внутри у них загорается лампа. Стараясь притушить этот жгучий внутренний свет, мальчик съежился и втянул голову в плечи. Тут водитель, совершенно, кстати, удовлетворенный ответом мамы Люды, посмотрел по своим делам в зеркало заднего вида и, перехватив беспокойный взгляд Андрея, дружески ему подмигнул. Мальчик поспешно отвернулся к окну, щеки его - вот теперь уж действительно - сделались темно-багровыми, на лбу выступила испарина. Вид у него при этом был такой, словно он собирается распахнуть дверцу кабины и выброситься на шоссейное полотно. Лишь минут через десять, убедившись, что никто на него не глядит, он понемногу стал успокаиваться.
Наконец машина, копнувшись, встала у подножия громадного темного здания под козырьком, набрасывавшим какую-то медную тень. Выбрались из теплой кабины на сквозной ветерок, огляделись. "Универсала" еще не было. Холод стоял совсем не майский, люди вокруг дышали паром, как в январе, только что не приплясывали и не терли ладонями уши. Гул и визг невидимых отсюда самолетов сам казался порождением холода.
Стараясь не встречаться взглядом с водителем, Андрей стал помогать ему выгружать вещи, которых и в простой "Волге" было достаточно. Впрочем, трудно сказать, кто кому помогал: бывалый таксист лишь делал вид, что усердствует. От мамы Люды было больше суеты, чем пользы, а тетка Клава стояла в стороне, держа за руку Анастасию и всем своим видом выражая осуждение и гнев.
- Сколько ты ему дала? - ревниво спросила она Людмилу, когда водитель, откозыряв и пожелав мягкой посадки, уехал.
- Ай, оставь, - жалобно сказала Людмила оглядываясь. - Рубль накинула, дело какое...
- Давай-давай, деревня, - пробурчала Клава, отворачиваясь, - смеши Москву, сори деньгами. Сундук шевяков привезешь из своей загранки...
Людмила сделала вид, что не слышит. На ней было старомодное черное платье с полупрозрачной вставкой на груди, вполне приличное на вид и надеваемое лишь "по метненьки.м денечкам". А вот пальто, бордовое, ношеное, казалось совсем подростковым, и, чтобы хоть как-то скрыть его убожество, Людмила ходила по Москве нараспашку, что придавало ей задиристый вид.
- Заплутались они, что ли? - проговорила она, ни к кому не обращаясь. - А может, в аварию вбухались?
- Мама! - гулким басом сказал Андрей. - Ну что ты, как курица? Стой и молчи.
Людмила повернулась к сыну, скорбно посмотрела ему в лицо.
- Ты и там со мной будешь так разговаривать? - понизив голос, спросила она.
Андрей ничего не ответил и по-мужицки тяжело, набычась, сел на край чемодана. Завидев, что он отдыхает, Анастасия тотчас же выпростала свою руку из Клавиной и со словами "Я к Бате пойду" подбежала и, став рядом с братом, прижалась к его плечу. Одета девочка была нарядно: на ней были клетчатые брючки, клетчатая кепка с помпоном и клетчатое же пальтишко из той же материи. Мама Люда хотела, чтобы при одном взгляде на ее детей все говорили: "Смотрите, какой ансамбль". Однако веселая кепочка лишь оттеняла бледность Настиного лица, а брючки были уже мокрые, и мама Люда знала об этом, но полагала, что ради гармонии можно и потерпеть.
"Батя" - так звала сестренка Андрея с тех еще времен, когда не умела выговаривать "братик". Мама Люда лелеяла эту традицию, вроде бы навязывая ее дочке ("Иди к Бате, поиграй со своим Батей!") и инстинктивно стараясь продлить ее младенчество. Точно так же тетка Клава настаивала, чтобы Настя называла ее "мама-кока", в смысле "мама-крестная"; можно было себе представить того маленького идиота, который первым вместо "крестная" произнес "кока" и вызвал чье-то старческое умиление. Андрей запрещал сестренке называть его Батей, и все же нет-нет, да и проскакивало: "Батя, а что это?.. Батя, а почему?.."
Но сегодня Настя ни о чем не спрашивала, просто стояла, прислонившись к брату бочком. В двух шагах от детей бесшумно раздвигались и сдвигались, пропуская пассажиров, автоматические стеклянные двери, технический изыск этот был в те времена новинкою даже в Москве, но дети смотрели на двери равнодушно и тупо - так во всяком случае могло показаться тому, кто неспособен был понять. какой тревогой наполнены их души.
Наконец подкатил долгожданный "универсал", захлопали дверцы, вылезли мужчины: высокий сутулый Иван Петрович и коренастый темнолицый дядя Сережа.
Людмила кинулась к мужу.
- Черти вас за килу тягали! - зашептала она, трепеща от ярости и озираясь. - Вся прямо испсиховалась!
Людмила работала в городской библиотеке и, как она сама говорила, книжной пылью пропиталась насквозь. Однако стоило ей взволноваться - в ней просыпалась простая сельская баба. Она и родом-то была не из города Щербатова, а из рыбацкой деревни Ченцы. Там до сих пор жили ее и Сережины родичи - мелкорослые чернявые люди, в городе их называли нанайцами.
Иван Петрович улыбнулся и, ничего не ответив, принялся открывать заднюю дверцу "универсала". Должно быть, со своим водителем мужчины не поладили, потому что он, отойдя в сторону, демонстративно скрестил на груди руки.
- У, кошкодав, - сказал на него дядя Сережа. - Всю нам дорогу изгадил.
Сережа тоже шоферил: возил на черной "Волге" важного человека, которого с гордой скромностью называл "мой пассажир". Возможно, дядюшка сам же и подпортил дорогу: таксистов он не любил и не делал из этого секрета.
Андрей кинулся на помощь отцу. Радуясь, что все семейство в сборе, и желая, должно быть, показать, что его вклад в общее дело не такой уж пустячный, он принялся усердно ворочать самый тяжелый груз (это был обшитый холстиной ящик почти в человеческий рост), но отец его отстранил.
- Не надо, сынуля, - коротко сказал он без всякой интонации. Вдвоем с дядей Сережей они отнесли ящик к стене, причем дядюшка приседал от тяжести, по темному его лицу ручьями струился пот.
- Старайся, рвись, - промолвила тетя Клава, - кишки-то из ушей выползут. Урод и есть урод.
Андрей, выстраивая чемоданы в ряд, чтобы удобнее было пересчитывать, украдкой на нее оглянулся. Эта толстая, некрасивая женщина была преисполнена такого высокомерия, такой несокрушимой уверенности в своем превосходстве над всеми окружающими, что можно было только дивиться: откуда это у нее? Зачем ей столько? Для самозащиты довольно было бы и сотой части, такое стратегическое высокомерие само нуждалось в защите. Непостижимо, но дядя Сережа, далеко не урод, любовно о ней говорил: "У, с Клашкой мне повезло. А приодень ее - так вообще королева".
- Ос-споди, ну и гамуз, - бормотала Клава, оглядывая багаж, Свихнуться можно. Люди оттуда везут, а эта лапотница туда тащит.
- Сколько разрешено, столько и везем, - благоразумно пропустив мимо ушей "лапотницу", возразила ей Людмила.
Багаж был творением ее рук: посуду, продукты, постельное белье, скатерки и занавески - все она закупала и стаскивала в кучу, как белка, с осени прошлого года. Знающие люди подсказывали: "Не в гости едешь, а в пустое жилье. Ничего там на месте не будет, ни ложки, ни поварешки, обзаводись здесь". Посоветовали захватить и небольшой холодильник: климат в стране назначения мало сказать что горячий, продуктами
запасаться надо, как в Щербатове, враз и надолго, холодильник там как найдешь. Именно холодильник "Смоленск" и помешался в ящике, обшитом серой холстиной, по которой размашисто, с завитушками синим фломастером было написано: "Из багажа И. П. Тюрина". "Из багажа" - чтоб не подумали, что в этом ящике и заключается весь багаж.
- Ох, запихали бы вас в самолет поскорее, - тоскливо и злобно сказала Клава. - Нам через весь город обратно тащиться, а уж квартиру загваздали - три дня убирать.
За неделю, проведенную Тюриными в Москве, эта женщина совершенно их допекла. Нет, она помогала в сборах и хлебосольничала усердно, но делала все это с надсадой, скрыть которую никак не могла. Даже крестницу свою Анастасию приваживала к себе с ненавистью, в пику всем остальным. "И детиночка ты болезная, малокровушка ты моя, у одной во всем семействе твоем сердечко у тебя ангельское, и куда ж тебя волокут родители твои ненасытные? Изболелася я вся по тебе, изжалилася! Оставайся ты лучше со мной, со своей мамой-кокой, и не езди ты с ними никуда, ну их совсем!" Делая такую заявку, Клава ничем не рисковала: оставлять с нею болезненную и любимую свою дочку Людмила не собиралась. О чем однажды был разговор - так это насчет Андрея, чтобы закончить ему восьмилетку в Москве, но уж тут тетя Клава дала золовушке решительный отпор. "Да чтоб я хомутину такую на себя наложила - боже меня упаси!" Андрея тетка Клава не любила и, не стесняясь, говорила в его присутствии: "Ну, затаенный, чистый двойник! Он вам еще свой норов явит, обплачетесь!"
- Ладно, пойду узнавать, что и где, - сказал Иван Петрович и, судорожно дернувшись, схватился за нагрудный карман пиджака.
- Что?! Потерял?! - воскликнула Людмила.
