Читаем Пароль остается прежним онлайн бесплатно

Катер шел вниз по течению. Старшина второй статьи Шарапов вел его по фарватеру.

Катер то приближался к берегу, то вдруг оказывался на середине реки. Белая форменка старшины вздувалась парусом.

Время от времени Шарапов включал прожектор. Желтый сноп лучей перекидывался на берег, старательно ощупывая камыши.

Через две-три минуты Шарапов выключал прожектор. Темнота сгущалась. Сразу оживала двенадцативольтовая лампочка на щитке управления.

Ветер принес запах смолы и водорослей. Приближался порт.

Стараясь не взбить волну, катер прошмыгнул мимо вздремнувших на пирсе буксиров.

По очертаниям Шарапов узнал их: «Дарья», «Н-36», «Медуза».

«Медуза» пришла в порт вечером и, должно быть, на рассвете отправится в Фирюзевар, к дебаркадеру. Этот плавучий дом с каютами в два этажа стоял на якорях у чужого берега. На дебаркадере жили советские специалисты — инженеры, техники, арматурщики, бетонщики, экскаваторщики, взрывники. Помогали зарубежным соседям строить порт.

Старшина повел катер к дебаркадеру. От волны вздрогнула, точно живая, якорная цепь. Вахтенный свесился за борт, помахал рукой пограничникам. Затемненные глазницы иллюминаторов настороженно проводили катер.

Теперь шли на малых оборотах вверх по течению. Впереди показался остров. Шарапов повел катер по правому рукаву, ближе к сопредельному берегу.

Что-то тяжелое ударило в борт. Катер бросило в сторону. Матрос Никита Кошевник не удержался на ногах и повалился на Шарапова Сквозь полотняную форменку ощутил сбитые в узел мускулы старшины.

— Держись, моряк!— сказал командир катера, включая свет.

Клокочущая воронка в нескольких метрах от катера вытолкнула на поверхность бревно. Перевернула с боку на бок.

— Ничего особенного,— доложил Никита.

Шарапов застопорил мотор. Дал задний ход. Освободил винт от водорослей.

Теперь катер пошел вперед броско, ломая волну, снова приблизился к берегу.

Где-то залаял шакал. Почти сразу послышалось сердитое кабанье хрюканье.

Возле наблюдательной вышки катер развернулся, стал патрулировать по течению.

Снова вспыхнул прожектор. Луч упал в воду и погнался за корягой.

Кошевник заволновался:

— Подозрительная коряга, товарищ старшина второй статьи!

— Догоним,— ответил Вахид.— Становись за штурвал. Прибавь обороты.

Он зажал в руках багор. Коряга надвигалась. Шарапов ловко подцепил ее и перевернул.

— Туши свет.

— В порядке?—спросил Кошевник.

— В порядке.

Шарапову показалось, что Никита вздохнул, и он не стал отбирать у него штурвал: пусть ведет катер.

В три часа тридцать восемь минут между дебаркадером и вышкой заметили камышовый плот. Его сносило течением и где-то должно было прибить к нашему берегу. Пограничники развернули катер, догнали плот. Пошли рядом на малых оборотах.

Освещенный прожектором, плот покачивался на волнах и всё норовил боднуть катер. Вряд ли он мог вызвать подозрение, потому что множество таких плотов, сорванных волной, плыло по реке.

Тем не менее Шарапов снова выбрал момент и подцепил плот багром. Хотел приподнять, но что-то мешало. Вахид поднатужился.

 Камышовые стебли плота раздвинулись, и Шарапов увидел человека. Он плыл, запутавшись в камышах.

Еще усилие, и плот перевернулся.

Луч прожектора упал на искаженное гримасой лицо.

— К берегу!— приказал старшина.

Он прыгнул в воду и вместе с плотом вытащил неизвестного на песок. Освободив от камышей его руки, стал приводить в чувство. Человек не подавал признаков жизни.

Через несколько минут к месту происшествия прискакал начальник заставы капитан Ярцев.

Утопленник, освещенный прожектором с катера, лежал на спине, запрокинув голову. Он был босой, в серых полотняных брюках и хлопчатобумажной рубахе, подпоясанной красным платком.

Капитан наклонился над ним. Взял руку. Пульс не прощупывался. Зрачки на свет не реагировали. Человек был мертв.

Первичный обыск ничего не дал. Карманы неизвестного оказались пустыми. Никаких документов.

С катера принесли брезент и накрыли труп.

Выставив часовых, капитан Ярцев вернулся на заставу, встречать начальника отряда.

Около пяти часов утра темнота начала рассасываться. Стали заметны перистые облака, застывшие на бледноголубом небе, точно след от реактивного самолета.

Вместе с солнцем из-за песчаных барханов вырвался газик. Он стремительно приближался к заставе.

В машине сидел полковник Заозерный. Накинутый на плечи плащ с опущенным капюшоном делал его фигуру почти квадратной. У полковника было приятное, еще молодое лицо, без начальственной суровости. Над бровью вздулся бугорок.

С полковником приехал судебно-медицинский эксперт.

По дороге к реке Заозерный еще раз подробно расспросил Ярцева, при каких обстоятельствах был обнаружен труп. Он искал ответа на вопрос — почему вдруг утопленник оказался под плотом? Что это: несчастный случай, убийство, или, может быть, самоубийство?

Перед отъездом полковник приказал начальнику штаба связаться со всеми поселковыми и сельскими Советами, расположенными в пограничной полосе, чтобы установить не утонул ли кто-нибудь. Он знал, что в эту работу уже включились сотрудники Комитета Государственной Безопасности и органов милиции.

Газик пересек дозорную тропу и по сыпучему песку скатился к реке.

На катере заметили машину. Шарапов придирчиво осмотрел палубу.

«Молодец, Никита,— подумал он.— Хорошо надраил».

Газик остановился. Шарапов побежал докладывать. Он повторил то, что уже было известно полковнику и судебно-медицинскому эксперту. Кошевник тоже ничего добавить не мог.

Эксперт откинул брезент, сфотографировал утопленника со всех сторон и, попросив капитана Ярцева записать то, что будет говорить, склонился над трупом.

Начальник заставы достал из планшета несколько листов чистой бумаги. Приготовился писать.

Разглядывая камыши, стягивавшие руки неизвестного, эксперт высказал предположение, что петли их сделаны заранее.

Он действовал неторопливо. Осмотрев одежду неизвестного, продиктовал капитану:

— Качество прочное. Степень изношенности незначительная. С правой стороны рубашки на спине небольшой порез. Других примет нет.

Он тщательно осмотрел карманы, подкладку, швы, пуговицы и лишь после этого приступил к исследованию трупа.

Неизвестный был человеком правильного сложения, с развитыми и даже, как сказал эксперт, атлетическими мышцами. Полковник подумал, что такой парень легко мог распутать камыши.

Капитан записывал:

«Голова бритая. Кожа смуглая. Короткие черные усики. Второй и третий зубы слева на верхней челюсти с металлической коронкой. Рост сто семьдесят пять сантиметров».

Эксперт терпеливо пересчитал все родимые пятна на теле утопленника и подробно описал их. Все это могло пригодиться при установлении, его личности.

Особенно долго эксперт разглядывал кисти рук утопленника и, наконец, произнес:

— Он, несомненно, занимался физическим трудом, Об этом говорят мозоли, А вот пальцы длинные и кисти подвижные.— Эксперт протер очки.— С такими руками только на пианино играть.

На правой лопатке кожа была поцарапана. Небольшая продолговатая ссадина, вероятно, нанесена багром в тот момент, когда старшина Шарапов подцепил плот.

Эта ссадина никак не могла послужить причиной смерти. Тем не менее очень важно было определить, когда она нанесена: при жизни человека или после его смерти?

Эксперт задумался. Смерть наступила два часа назад, то есть, примерно, в то время, когда пограничный катер обнаружил плот. Однако бледность трупных пятен, гусиная кожа и так называемые «руки прачки» свидетельствовали о долгом пребывании утопленника в воде.

Эксперт нахмурился и еще раз внимательно исследовал полость рта утопленника.

— Подождем вскрытия,— сказал он, поднимаясь.

— У вас есть какие-нибудь предположения?— спросил полковник.

— Меня смущает сильно выраженное трупное окоченение,— уклончиво ответил эксперт.— Такое окоченение бывает при отравлении сильно действующими ядами.

— Может быть он разгрыз ампулу в тот момент, когда Шарапов задел его багром?— высказал предположение начальник заставы.

— Я не заметил следов в тканях рта,— ответил эксперт.— А такие следы должны были остаться.

— Ну что ж, подождем вскрытия,— согласился полковник.

Незадолго до начала событий на заставе капитана Ярцева с границы вернулся секретарь партийной комиссии отряда майор Серебренников. Он доложил о прибытии оперативному дежурному и, тяжело ступая, направился по длинному, узкому коридору в свой кабинет.

В лицо ударил спертый воздух давно непроветриваемой комнаты. Серебренников включил свет. Положил на стол полевую сумку. Распахнул окна.

Прямо, над тополевой аллеей, застыла блестящая, красноватая звездочка.

«Антарес!»— определил Серебренников.

На северо-востоке ярким светом горело созвездие Персея. Одна из вершин его треугольника была закрыта туманным пятном. Серебренников не раз смотрел на это пятно в шестикратный бинокль, и тогда пятно разделялось на две тесные звездные кучки. Сейчас и без бинокля ему казалось, что он видит их. Слева — чуть поменьше. И та, которая поменьше, раньше исчезнет.

Он отдыхал, глядя на звезды. Первое настоящее знакомство с ними состоялось у него на Дальнем Востоке. Тогда он только начинал пограничную службу и очень удивился, когда старший наряда сказал, уставившись в небо:

— Три часа десять минут. Сверь часы.

Серебренников посмотрел на часы: было начало четвертого. А старший наряда заметил:

— Это я читаю по звездам... Ищи помкомвзвода.

— Какого помкомвзвода?— не понял Серебренников.

— Что помкомвзвод на петлицах носит?— строго спросил старший наряда.

— Ну, три треугольничка...

— То-то. А теперь смотри в небо!

Серебренников увидел расположенные в ряд три яркие звездочки.

— Помкомвзвод!— повторил старший наряда.— Запомни. В нашем пограничном деле он всегда пригодится. Застрял над вышкой — одно время. Передвинулся — другое.

— А как на самом деле называются эти звезды?— спросил Серебренников. Старший наряда не знал. Вместе пошли к молодому начальнику заставы. И тот не знал. Покраснел.

Через несколько дней начальник заставы вызвал Серебренникова.

— Созвездие Ориона,— сказал он.

Серебренников на всю жизнь запомнил этот случай.

А что касается Ориона, так «помкомвзвод» действительно составляет его пояс...

Серебренников с трудом оторвался от звездного неба и подошел к столу. Всё здесь лежало так, как он оставил: подшивка окружной газеты, журнал «Пограничник» с вкладкой в разделе «Практика партийно-политической работы», новый роман Стельмаха.

Майор положил книгу в полевую сумку. Перелистал календарь, отставший за время его отъезда на две недели, и записал на чистой страничке, что нужно сделать завтра. Потом встал. Потянулся. Запер полевую сумку в сейф. Осторожно вышел из кабинета.

Он шел домой медленно, наслаждаясь тишиной. Серебренников любил звездные ночи, такие, как сегодня. Он знал, какая из звезд сейчас вспыхнет ярким, мерцающим светом, какая начнет тускнеть, растворится в черном бархате южной ночи.

Остановился возле застекленной веранды. Дома, конечно, спят. Он перешагнул через арык и вскоре стоял под душем. Чуть отвинтил кран, чтобы не очень шумела вода. Смыл дорожную грязь. Вода была еще теплая: железный бачок, за день нагретый солнцем, остывал медленно.

Серебренников неслышно выскользнул из душевой. На веранде горел свет.

«Опять разбудил!»— с досадой подумал майор.

Он открыл дверь и увидел жену. Ни о чем не спрашивая, она пошла навстречу. Прижалась к нему.

— Проснулась-таки?—спросил он тихо и нежно.

— Ты не виноват,—сказала Нина Терентьевна.— Я проснулась сама.

И в этот момент, точно обрадовавшись их встрече, постоянно включенный репродуктор грянул «Катюшу».

Серебренников легонько отстранил жену и, сразу нахмурившись, стал быстро одеваться. Она с беспокойством смотрела на него.

— Ничего,— сказал он.

Она знала, что сейчас он думает уже не о ней, а о том, почему «заиграла пластинка».

Все репродукторы в гарнизоне подхватили песню про Катюшу и сорвали с коек пограничников: это был условный сигнал тревоги.

До рассвета майор Серебренников сидел в своем кабинете, готовый в любую минуту выехать на границу. В его кадровой пограничной службе часто встречались такие беспокойные ночи.

Он чувствовал себя бодро и хотя не переставал думать о том, что сейчас происходит на заставе капитана Ярцева, быстро разобрал скопившуюся за последние дни почту.

Время от времени он снимал телефонную трубку и связывался с дежурным по отряду: новых сообщений от капитана Ярцева не было.

На востоке посветлело. Ночь отступила. И вот уже первый луч солнца побежал по настольному календарю.

Серебренников потянулся за этим лучом. Понедельник. Двадцатое июля.

Не может быть!..

Рука Серебренникова повисла в воздухе, и на лице появилась растерянность. Двадцатого июля — день рождения старшего сына, а он завертелся и забыл об этом.

...Далеко, в Свердловске, где живет первая жена майора, стоит за токарным станком (подумать только!) очень похожий на Серебренникова парнишка. Майор вдруг представил себе его совсем маленьким. Закутанный в одеяльце, улыбается беззубыми деснами. И нет ему дела до ранних осенних заморозков, до звенящих буферами пульманов, которые отправлялись в тревожную военную ночь...

Вспомнить, что было дальше помешал телефонный звонок.

— Слушаю. Серебренников.

Нина Терентьевна больше не ложилась, ждала его и вот не выдержала.

— Ты спи,— сказал он.— Ничего особенного,— Он слышал ее дыхание и, казалось, не только слышал — ощущал обветренной, шершавой щекой, прижатой к трубке. И тогда он сказал взволнованно: — Ниночка, а ведь у Юрика сегодня день рождения...— Осекся и замолчал, напряженно дожидаясь ответа.

— Я дала телеграмму от всех нас,— ее мягкий, грудной голос всегда действовал на него успокаивающе.

Ему вдруг захотелось сказать ей что-то очень трогательное, такое, чего еще никогда в жизни не говорил. Но в трубке щелкнуло, и дежурный телефонист предупредил:

— Разъединяю для оперативного.

Оказывается, полковник Заозерный приказал офицерам разойтись по домам.

Опять Нина Терентьевна встречала Серебренникова.

— Видишь,— повторил он весело,— я же тебе говорил: ничего особенного.

Она улыбнулась.

— Спать, спать! — сказал он.— Ты очень устала.— И на цыпочках прошел в соседнюю комнату, где раскинулся поперек кровати семилетний Витька.

Застава казалась вымершей. Лишь часовой маячил на вышке, да повар возился возле раскаленной печи. Изредка во дворе показывался дежурный, переговаривался с часовым и снова исчезал в канцелярии.

Спали все: и солдаты, и сержанты, и начальник заставы. В конюшне дремали кони. В вольерах — служебные собаки.