Читаем Паразиты онлайн бесплатно

Жуткий предсмертный вопль разорвал благостную тишину подмосковного леса, и опять полная, даже какая-то оглушающая тишина повисла над лесистой местностью, над небольшим озером, скованным ледяным панцирем, над дорогой, занесенной снегом и недавно расчищенной снегоуборочной техникой. Только сейчас, после крика, тишина уже не показалась Гвоздю такой спокойной и умиротворяющей, как прежде. Теперь она напоминала гнетущую тишь ночного кладбища, когда не в меру разыгравшееся воображение рисует одинокому путнику в его воспаленном мозгу всяческие ужасы и всевозможные страхи.

Двух незнакомцев, вышедших из перелеска на дорогу, Гвоздь заприметил минут через десять после того самого вопля, раздавшегося именно в том месте, откуда они появились. Повинуясь собственной интуиции, Гвоздь быстро нырнул в мягкий сугроб у дороги и замер, закопавшись в снегу, словно тетерев в поисках тепла и корма. Но просидел он там недолго. Через какую-то минуту осторожно высунулся из сугроба, желая, с одной стороны, остаться незамеченным для неизвестных ему людей, с другой же — самому видеть то, что они предпримут. И он добился своего, увидев, что один из незнакомцев — высокий полноватый молодой мужчина с длинными, как у гориллы, руками и в какой-то дурацкой черной кепочке, нахлобученной на голову по самые уши, — наклонился вниз и, зачерпнув горсть снега, принялся тщательно вытирать им руки, будто пытался стереть липкую грязь с ладоней и пальцев. Второй — невысокий сутулый старик, одетый в светлый овчинный тулуп и коричневую шапку-ушанку, — помахал кому-то рукой, и тут же из-за поворота, ревя двигателем на форсированном режиме, к ним подкатила белая «Нива» и резко остановилась, натужно взвизгнув тормозами.

Гвоздь высунулся еще больше. Он заметил, что в подъехавшую машину уселся только высокий молодой мужчина в кепке. Сам же старик, попрощавшись с ним и с водителем, которого Гвоздь так толком и не разглядел, направился в ту сторону, куда шел и сам Гвоздь, — к противотуберкулезному санаторию-профилакторию, носившему красивое название «Зеленая роща».

«Нива» же, сорвавшись с места, как застоявшийся конь, промчалась мимо ненадежного снежного убежища, в котором скрывался Гвоздь, и, обдав его выхлопными газами, свернула в сторону райцентра Талдом.

«Интересное кино, — подумал Гвоздь, вылезая из сугроба и отряхивая налипший снег со своего видавшего виды демисезонного пальто, в котором он ходил уже не первую зиму за неимением более теплой верхней одежды. — Так вот идешь себе по дороге, никого не трогаешь, а тебя уже судьба-злодейка подстерегает… Хвать булыжником по мозгам — и привет родителям!»

Вообще-то Гвоздь всегда считал себя человеком невезучим и для этого имел все основания. Ему было немного за сорок, когда он впервые угодил за решетку, поругавшись с хозяином дачи, которую подрядил его охранять один давний знакомый кавказец, пользовавшийся особым доверием у Мехлиева. Гвоздя осудили «за соучастие в краже с дачи гражданина Мехлиева крупных материальных ценностей в виде валютных средств и драгоценностей на крупную сумму». По крайней мере, так значилось в уголовном деле, с которым Гвоздя, а точнее Федосеева Павла Алексеевича, ознакомили в следственном изоляторе. И это его-то, старого правдолюбца и бессребреника, обвинили в соучастии в краже!.. И кто? Мехлиев… Будто бы милицейскому следователю не известно было, что проклятый Мехлиев сам первейший вор, числившийся в уголовном мире за крупного авторитета. Он же, Гвоздь, только и сделал, что однажды сказал ему: «Хозяин, прибавил бы деньжат к зарплате, а то на жизнь не хватает. Все с каждым днем дорожает… А ты себе еще наворуешь…» За это и поплатился, поскольку в воровстве обвинили его самого. Хотя он ни сном ни духом не ведал ни о какой краже на хозяйской даче. Верно говорят в народе, что простота хуже воровства.

С тех пор Гвоздь старался не лезть в чужие дела, но не всегда у него это получалось.

Осторожно ступая, словно сапер по минному полю, Гвоздь подошел к тому месту, где еще недавно топтались двое неизвестных в ожидании машины, и сразу заметил спрессованные комки снега, окрашенные чем-то красным.

«Бог ты мой! Да это же кровь…» — подумал Гвоздь.

Боязливо оглядевшись по сторонам и не заметив ни одной живой души, он пошел к перелеску по тропинке, протоптанной незнакомцами. Вскоре он вышел к недостроенному зданию свинарника, «замороженного» строителями до лучших времен. Следы вели прямо внутрь здания. И Гвоздь хотел было сразу пройти туда, но почему-то замешкался, нерешительно остановился на пороге и глубоко задумался. Он почувствовал, что боится шагнуть под своды бетонных конструкций недостроенного здания, боится того, что увидит в одном из помещений.

«Зачем мне это надо? — уговаривал он самого себя. — Мало я себе разных неприятностей нажил из-за своего проклятого любопытства? Ведь таким, как я, невезучим, нельзя и думать о благоприятном исходе в любой афере. Стоит только втянуться — и крышка. Нет, народ мудр. Он правильно говорит, что под невезучим и дорога провалится. Это факт. Испытано на себе. Нет, не пойду я туда ни за какие коврижки. Мало у меня своих неприятностей? Вот и с зятем Василием, у которого ночевал, разругался в пух и прах. И чего я хотел ему доказать? Что он как «новый русский» просто не сможет остаться человеком честным с незапятнанной репутацией? Это и так ясно. Крупные состояния еще никто и никогда честным путем не сколачивал. Я, по крайней мере, о таких слыхом не слыхивал. А зять, вишь ты, обиделся. Сказал Светке — моей младшенькой, — чтобы ноги больше ее отца-рецидивиста, то есть меня, в его доме больше не было. Ишь какой шустрый! Впрочем, Васька еще одумается. Он человек вспыльчивый, да отходчивый. Так что с зятем мы поладим на следующие же выходные. Посидим за столом ладком, уговорим бутылочку тишком. И все будет тип-топ, как говаривают нынешние молодые. А тут дело серьезное. Кровью пахнет… Нет, не пойду я туда…»

Подумав так, Гвоздь уже совсем было хотел вернуться на дорогу, но тут будто черт его дернул, и он, на чем свет стоит проклиная себя и свое любопытство, шагнул в бетонное помещение недостроенного свинарника.

Сначала внимание Гвоздя привлекли еще не застывшие капли крови на бетонном полу. Они вели под темный деревянный навес, на котором валялись разодранные бумажные мешки из-под цемента. Заглянув под навес, Гвоздь отпрянул как ошпаренный. Ему показалось, что чьи-то выкатившиеся из орбит нечеловеческие глаза сверлят его насквозь. Но нет, эти глаза не могли ничего видеть, поскольку уже остекленели.

Успокоив себя, Гвоздь снова нагнулся и только теперь разглядел в темноте под навесом тело мужчины средних лет в богатой дубленке, у которого была как-то неестественно вывернута шея.

— Э! Да у него горло перерезано… — сообразил наконец Гвоздь, кое-как развернув холодеющий труп к свету. — Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… Угробили, значится, мужика да еще кровь с рук снежком стерли… Профессионалы!..

Надо сразу сказать, что на «жмуриков» Гвоздь на своем веку насмотрелся предостаточно. Недаром же он после второй «ходки» в места не столь отдаленные некоторое время проработал санитаром в городском морге. Там он насмотрелся на всякое, и потому труп неизвестного, который он обнаружил в недостроенном свинарнике, его нисколько не испугал. Гораздо в большей степени им теперь овладело чувство любопытства. Гвоздю очень хотелось узнать, за что же этому несчастному перерезали глотку, за какие такие дела?

В том, что сделали это те двое неизвестных, которые встретились ему на дороге, Гвоздь и не сомневался. Но вот с какой целью? Это ему очень захотелось выяснить. И совсем не потому, что в нем жил второй человек, всегда готовый доискаться правды, чего бы ему это ни стоило. Вовсе нет. Просто весь жизненный опыт Гвоздя говорил за то, что в наше время чаще всего убивают именно из-за денег, и денег немалых. А они сейчас бы ему ой как пригодились для поправки здоровья, подточенного неумолимой туберкулезной палочкой, подцепленной в многонаселенной камере предварительного заключения Орловского централа, где он провел не один месяц в ожидании отправки в зону. Это была вторая его «ходка», и все из-за того же Мехлиева, будь он проклят на том свете. Когда Гвоздь вышел после первой отсидки, то устроился в родном городе на хорошую работу — уборщиком на городском рынке. И все было бы хорошо, если бы этот самый рынок не оказался под контролем «азеров» во главе со старым знакомым Мехлиевым. Встреча с ним была незабываемой… В результате «дружественных переговоров» Гвоздя снова понесло на откровенность. Он сообщил Мехлиеву, что тот подонок и сволочь. Пьяный был. Проснулся уже в камере. На этот раз его осудили по серьезной статье — за убийство. Нашлись и подкупленные свидетели и даже вещественные доказательства. При нем была обнаружена финка со следами крови на стальном лезвии…

Но это все в прошлом. Больше он такого дурака не сваляет и не станет устраивать разборки с такими властителями жизни, как Мехлиев. Ну их к Аллаху! Себе дороже. Но деньги… Они бы сейчас очень и очень оказались кстати. Гвоздь даже зажмурился, представив в своих грязных руках с обкусанными ногтями толстые пачки кредиток, перевязанные резинками. Самого себя же он увидел развалившимся в шезлонге и греющимся под лучами ласкового солнышка на веранде собственной виллы с прекрасным видом на океанический пляж.

— Черт побери! — встряхнулся Гвоздь, прогоняя чудесное видение. — Где тут найдешь столько валюты? С этого неживого мужика теперь и ломаного гроша не получишь. Труп — он и в Африке труп. Что с него взять?

Бурча себе под нос что-то успокоительное, Гвоздь быстро обшарил карманы убитого и, не найдя в них ровным счетом ничего ценного, пришел к выводу, что двое убийц забрали все, что можно, не оставив даже пробитого талона на автобус.

«Гады, — беззлобно подумал он. — Какие же они все-таки гады…»

В санаторий Гвоздь поспел как раз к завтраку и потому избежал нудных наставлений главврача Нины Самойловны — вредной и злющей бабы, чрезмерно засидевшейся в девках. Больше всего на свете она любила показывать власть, наказывая провинившихся в нарушении четкого распорядка дня. Попробуй только опоздать на завтрак там или на обед, тут же заработаешь «наряд вне очереди» и отправишься мыть места общего пользования. За солдафонские замашки своего «любимого» главврача сами отдыхающие прозвали «генерал-прапорщиком» и старались держаться от нее подальше.

Придя в столовую и заняв свое привычное место у окна, Гвоздь увидел, что на свободное место за его стол уселся тот самый пожилой человек, которого он уже сегодня видел на дороге. Это было так неожиданно, что у Гвоздя сердце екнуло. Стараясь разглядеть нового соседа получше, Гвоздь уставился на него, позабыв про стынувшую овсянку.

Новый сосед же, не обращая внимания на Гвоздя, принялся уплетать кашу за обе щеки. При этом желваки так и ходили на его широких скулах, придавая лицу вид жвачного животного. Быстро справившись с овсянкой, а затем с омлетом, незнакомец не стал дожидаться чая и, не спросив разрешения у диетсестры, вышел из столовой.

— Кто такой? — спросил Гвоздь у Петровича — доходяги, сидевшего с ним за одним столом.

— В субботу поступил, когда ты на воле прохлаждался. Звать Лященко Василий Илларионович. Пятьдесят шесть лет. Говорят, что у него открытая форма тубика…

— Не паси вола, — не поверил Гвоздь. — К нам таких не направляют. Небось залеченный уже.

— Хрен его знает, — безразлично пожал худыми плечами Петрович. — Может, и залеченный. А вот что он за человек, ты знаешь? Нет. И я не знаю. Понял, на что я намекаю? Проверить бы его не мешало. Как в камере. Свой он или чужой. Так сказать, устроить ему небольшой перевердон…

— Проверим, — согласился Гвоздь, знавший, что непонятное словцо «перевердон» было самым любимым у Петровича. — Хоть какое-то развлечение в нашем дурдоме…

После завтрака отдыхающие отправились на физиопроцедуры, а потом разбрелись кто куда по территории санатория. Все вместе снова они собрались только на обед.

Гвоздь не привык к разносолам, и потому его устраивала та немудреная пища, которой потчевали в санатории. На этот раз их кормили жидким перловым супом с крохотными пятнышками жира на поверхности и картофельным пюре с кусочком вареной рыбы. Картошку Гвоздь по давней привычке переложил в суп, отчего тот стал казаться более наваристым и сытным.

Пообедав, отдыхающие отправились в свои палаты, и вскоре противотуберкулезный санаторий погрузился в послеобеденную тишину.

В палате, где лежал Гвоздь, было еще три койки. На одной из них делал вид, что спит, Петрович, на другой похрапывал здоровенный детина по фамилии Цыбуля, у которого скорее всего никакого туберкулеза не было и в помине, зато он приходился родным племянником главврачу Нине Самойловне, что, конечно, многое проясняло. Третью же койку занял вновь прибывший по фамилии Лященко. Он не стал переодеваться в полосатую пижаму, положенную по инструкции, оставшись в новеньком спортивном костюме, в котором и улегся поверх застеленной синим одеялом постели. Некоторое время он читал газету, нацепив на нос очки, а потом, бросив ее на пол, задремал.

— Пора, — тихо произнес Петрович, вставая с кровати. — Счас я его обую…

Приблизившись к спокойно посапывавшему новичку, Петрович поднял с пола его газету, скрутил из нее жгут и ловко пристроил его между голыми пальцами на правой ноге Лященко, даже не потревожив его сон.

— Готово, — сказал он, доставая из кармана пижамной куртки коробок спичек. — Сейчас посмотрим, что за фраера к нам подселили… — С этими словами он чиркнул спичкой о коробок и зажег от нее газетный жгут.

Гвоздь завороженно уставился на маленький огонек, который по мере захвата газетной площади разрастался и становился все мощнее. Вот-вот он должен был опалить пальцы беспечно дрыхнувшего новичка. Ну, вот оно!.. И тут случилось то, чего никто не ожидал. Новичок приподнялся, потянулся как ни в чем не бывало и пяткой левой ноги врезал в лоб Петровича, стоявшего рядом. От удара доходяга Петрович улетел к окну и упал там, сбив по дороге своим телом тумбочку.

— Ах ты, перевердон! — вскричал он, пробуя подняться с пола.

Но новичок оказался проворнее. Вскочив на ноги, он, не обращая внимания на Петровича, отставил ногу с горящим между пальцами газетным жгутом в сторону и, приспустив штаны, принялся мочиться прямо на огонь, затушив пламя в мгновение ока.

— Во дает! — восхищенно проговорил Цыбуля, привставший на своей койке.

— Крутой… — уважительно крякнул Петрович, потирая ушибленную спину.