Читаем Секс и ветер онлайн бесплатно
- Папа ушел от нас, - огорошила Мама. – Садись ужинать.
- Вы развелись? – осторожно спросил Малыш.
- Да, - Мама поставила тарелки. – У него теперь будет другая жена.
- А как же я? – Малыш сглотнул комок навалившихся на глаза слёз.
- Будете встречаться по выходным, - отрезала Мама. – Ешь.
Каждый вечер Малыш прилипал лбом к холодному стеклу кухонного окна, пытаясь разглядеть сквозь падающий снег сутулую фигуру отца, спешащего забрать его – своего Малыша, с собой.
Каждый вечер пятницы он нетерпеливо выглядывал в узкий коридор их «хрущевки», ожидая звонка в дверь.
Потом он перестал ждать и вырос.
У отца родились другие дети.
Отец пришел на новоселье по случаю получения Малышом квартиры с другой женой и пакетом сахара на счастье по старинному литовскому обычаю.
Потом у Малыша родился свой малыш.
С отцом они созванивались все реже – сначала по праздникам, а потом и вовсе перестали.
- У твоего отца рак, - голос Мамы в трубке звучал приглушенно. – Была операция. Его разрезали и снова зашили. Сказали «неоперабельно».
От этого слова Малышу стало стыдно. Стыдно за то, что не звонил, не приезжал, а мог.
В больнице отец много говорил. Громко шутил, морщась от боли. А когда они обнялись, прощаясь, шепнул Малышу на ухо: «Прости».
Малыш рыдал в коридоре, прилипнув лбом к холодному стеклу окна, как тогда – в детстве.
- Ну, вот, значит, я ему так – хрясь! – Саныч бьет заскорузлым кулаком в миску с квашеной капустой. – Молотком по башке.
- Участковому? – приоткрыл один глаз Карась.
- Ну, ты и лось, Карась, - Васька, проливая, разлил самогон по мутным рюмкам. – Про участкового – это Петруха рассказывал.
- Во-во, - Саныч поднял рюмку. – Не можешь пить – ешь!
Все, кто еще мог, чокнулись.
- А ну, цыц! - Петруха, покачиваясь, выглянул в маленькое окошко. – Как бы моя старуха нас тут не попукала.
- Надо сворачиваться, - Васька похлопал себя по карманам в поисках сигарет. – А то, мне еще в магазин за хлебом.
Начали собираться.
- Саныч, - Петруха опасливо косил в окно. – Карась, похоже, спекся.
- Похоже так, - Саныч, крякнув, вытер бороду рукавом и поставил пустую рюмку на стол. – Оставим здесь?
- С ясеня упал? – Петруха выкатил глаза. – А то ты мою Зинку не знаешь – ухватом сначала его прибьет, а потом и меня заодно.
- Да ладно вам, - Васька выкатил из глубины сарая садовую тачку. – Грузи, Петруха, багаж. Довезу с ветерком.
Пыхтя, взгромоздили Карася на тачку.
- Слышь, Саныч, - прикурив, Васька почесал лысину. – А какое сегодня число, а?
- Ну ты, вообще, кукушку отпил, - Саныч зачем-то посмотрел на наручные часы. – Мы за что пили?
- За что? – Петруха взялся за ручки тачки, пытаясь приподнять их.
- За всё, - заржал Саныч. – За де-е-ень…
- Рождения? – кивнул вопросительно Васька.
- Хренения, - Саныч пнул его по ребрам. – У кого день рождения?
- У кладовщика нашего – Серафима Ивановича, - уверенно поддержал друга Петруха.
- Когда? – обескуражился Саныч.
- В воскресенье, кажись, будет, - Васька сосредоточенно смотрел на свой бычок.
- Заранее нельзя, - уверил всех Саныч. – А первый тост за что был?
- А ты помнишь? – уважительно заглянул ему в глаза Васька.
- А то! – Саныч приосанился, подняв кверху указательный палец. – За день международной солидарности. Кого?
- Кого? – Петруха открыл рот, пытаясь сосредоточиться.
- Трудящихся, кулёма, - Саныч надвинул козырек кепки ему на глаза. – А с кем?
- Что с кем? – тупил Васька.
- Солидарности с кем? – терпеливо спросил Саныч.
- С неграми в Америке, - выпалил Петруха.
- Не угадал, браток, - Саныч укоризненно попенял ему пальцем. – С трудовым крестьянством, то есть с нами.
- И что? – Васька взялся за вторую ручку тачки.
- А то! Где мой портфель? Вот он, - Саныч, покопавшись недолго, вынул свернутое квадратом полотнище. – Петруха, древко есть?
- Древко? Найдем, - Петруха отломал грабли с черенка, протянув его Санычу. – А это что у тебя?
- Знамя, - Саныч развернул красное знамя с серпом и молотом в углу. – Счас пойдем на демонстрацию.
- О, пошли! – обрадовался Васька. – Я, заодно, за хлебом заскочу.
- Нет, - Саныч покачал кукишем у Васькиного носа. – Пойдем к Степановым. У них дочка из города зятя привезла. А он работает где?
- Где? – эхом отозвался расстроенный Васька.
- На заводе, - подытожил Саныч. – Вот и будет солидарность рабочего класса с трудовым крестьянством.
Вечерело. По главной улице деревни, мимо сидящих на лавочках у заборов аполитичных обывателей, твердой поступью, чеканя строевой шаг, поднимая сапогами вековую пыль, шествовал Саныч, держа наперевес черенок от граблей с привязанным к нему кое-как красным флагом. За ним, то и дело сталкиваясь плечами, Васька и Петруха катили тачку с бессознательным Карасем. Над деревней торжественно, но нестройно неслось: «Мы наш, мы новый мир построим. Кто был никем, тот станет всем!».
- Десять, пятнадцать, шестнадцать, восемнадцать, девятнадцать.
- Мам, - Настя тянула за локоть. – Ну, ма-ам, кушать хочется. Очень.
- Сейчас, доченька, подожди еще минутку, - Оля сжала ладонь с мелочью. – Сосчитаю денежку, и купим поесть.
- Женщина, вы будете брать? – тетка в когда-то белом фартуке грозно нависла над прилавком. – Вон, уже очередь собралась.
- Минутку, - сквозь набежавшие слезы Оля попыталась всмотреться в горстку монет. – Очки дома забыла.
- Понарожают тут, - буркнула продавщица. – Давай сюда свою мелочь. Сама посчитаю.
Очередь потихоньку наливалась желчью.
- Не хватает четыре рубля, - торжественно закончила счет фартучная тетка. – Что теперь?
Очередь расступилась под натиском мужчины в расстегнутом темно-синем пальто.
- Привет, - кивнул он Оле. – Извини, опоздал. Дайте еще, пожалуйста, вон ту коробку конфет и колбасы «Докторской» два батона.
Продавщица плюхнула на весы колбасу, смерив оценивающим взглядом часы на запястье мужчины.
- За всё - семьсот пятьдесят.
- Пожалуйста, - мужчина сунул Оле пакет с продуктами. – Ждите меня в машине.
За дверями магазина шел дождь, по-весеннему теплый.
- Мам, - Настя требовательно полезла в пакет. – А что, это наша колбаска? А нам в садике такую не дают. Это без беленьких кружочков, да? А нам давали один раз колбасу, только она была с кружочками. А я эти кружочки не люблю.
- Эта – без кружочков, - уверил ее мужчина, присевший на корточки рядом с ней.
- Я такую люблю, - кивнула ему Настя. – Только еще не пробовала.
- Ну, вот и попробуешь, - он выпрямился. – Вас как зовут?
- Меня – Настя, а маму мою – Оля.
- Боже, как унизительно, - пробормотала Оля. – Мы не можем это взять.
- Пустяки, - мужчина протянул Оле визитку. – Не будем тратить время на грустные истории о жизненных трудностях и о том, что могло бы быть, если бы… Позвоните завтра, подыщем вам подходящую работу.
- У Насти аллергия на шоколад, - прошептала Оля в удаляющуюся темно-синюю спину.
Дождь закончился. От земли пахло как-то по-особенному тепло и влажно. Из-под грязно-серого снега у ступенек магазина выглянул маленький зеленый росток. Солнце улыбнулось ему навстречу.
Иду на очередное собеседование по поводу работы - красивый такой, в костюме. С утра не успел позавтракать, поэтому – в одной руке портфель, в другой – открытый пакет с кефиром. Тонированный джип, пролетая мимо, обдает меня с ног до головы грязной водой из лужи. Дальше всё «на автомате»: бросаю в заднее стекло джипа недопитый пакет. Белый кефир на фоне черного стекла – чем тебе не Малевич? Джип тормозит. Из водительской двери вываливается спортивного вида молодой человек в круглых очочках на бритой голове и бейсбольной битой в руке. В голове сумбур – на дворе 21-й век, тогда почему бита? Что-то из 90-х прошлого. Прет на меня молча, что не может не нервировать. Открываю портфель, пошарив недолго, достаю оттуда свой любимый травматический пистолет. Рукоятка ласкает ладонь своей уверенной прохладой. Снимаю с предохранителя и смотрю парнишке прямо в глаза. Взгляд из-под очков упирается в черную дырочку ствола. Битмен, наткнувшись на невидимую преграду, развернулся, элегантно сплюнув на асфальт и, не теряя достоинства, вернулся в уютное нутро джипа. Глухо взревев мотором, железный конь унес своего хозяина в неведомые дали. А я, уложив пистолет на место, постарался унять противную дрожь в ногах и побрел себе дальше, размышляя о смысле жизни.
-Давай, зачищай вот тот – синий, - Белый пытался подсветить фонариком.
- Да, фазы нет, - Портной сосредоточенно ковырялся в генераторе.
- Шеф сказал, если не сделаем до конца дня, уволит.
- Да, не уволит, - пыхтел Портной. – Это же тоннель. А кто, кроме нас, может починить это?
Музыка звучала приглушенно через динамики в дверях и передней панели.
- Там, где клен шумит, над речной волной, - страдал голос певца.
- Скоро будем на месте, - обернулась она к друзьям, прижавшимся друг к другу на заднем сиденье.
Фура, груженная трубами, врезалась в их джип на полном ходу. Водитель даже не пытался тормозить.
Врачи пытались вернуть их к жизни, делая все, что необходимо.
Взявшись за руки, они летели вглубь тоннеля.
- Хорошо?
- Не знаю, - она улыбнулась ему.
- Чего так темно-то? – он посмотрел вперед.
- Хочу, чтобы мы были вместе, всегда, - шелестел прямо в его ухо ее голос.
Какая-то сила выдернула их, разорвав сплетенные руки.
- Есть! – врач, утирая пот, кивнул. – Он здесь.
По рации связался с приемным покоем больницы. Предупредил, чтобы ждали.
В кармане затрезвонил мобильный.
- Да, - раздраженно ответил он.
- Игореха, - голос друга звучал необычно. – Прикинь, я ее вытянул. Думал – всё! Это – чудо.
Голос коллеги из «скорой» звучал звонко.
- Ну, чё, - Портной аккуратно сложил в сумку ключи. – Включаем?
- Давай, - Белый потянулся к рубильнику. – Все равно шеф заругает – сколько душ не попало!
- Профилактические работы, брат, - Портной закинул сумку на плечо. – Ничего не поделаешь…
- Вам какой? – поправив очки, он искоса глянул на нее.
- Восьмой, - она коротко ответила, стараясь быть независимой.
Потертая кожаная куртка. Портфель из крокодиловой кожи. Очки в дорогой оправе. Смуглый. Некрасивый, но что-то привлекает, притягивает взгляд, заставляя возвращаться все снова и снова. Сильные пальцы, сжимающие ручку портфеля. Красивое кольцо на мизинце. С брильянтом? Пожалуй. Джинсы, вытертые донельзя. А как обтягивают ягодицы? Наверное, ходит в фитнес-клуб. Женат? Да. Хотя, нет. Слишком уж неухожен. Вот, если бы я была его женой, я бы следила за всем. А худенький-то какой! Вот тот борщ, что я готовлю, трескал бы, небось, за обе щеки. Я бы за ним смотрела. И как он ест, прихлебывая. И как спит, похрапывая слегка.
- Ваш восьмой, - улыбнулся он ровными зубами.
Она вышла, оставив после себя аромат «Кензо».
Он доехал до своего этажа. Вышел. Нажал на кнопку звонка. Дверь открыла длинноногая блондинка в короткой шелковой рубашке, надетой на голое тело.
- Привет, любимый, - она скользнула щекой по его подбородку. – Что ты сказал жене?
- Мы где-то встречались раньше? – он смешно морщил нос под очками.
- Встречались, - она мельком глянула в зеркало на стене, не растрепалась ли прическа. – Здесь.
- Здесь - это в Москве? – он отвел взгляд от ее подтянутую фигуру.
- Здесь – это в лифте, - отрезала она, выходя.
- Подождите, - он протиснулся через закрывающиеся двери. – Давайте с вами дружить.
- Дружить? – она достала ключи из кармана джинсов. – Дружить – это интересно. Ну-ка, пойдем, друг мой.
Через полчаса он лежал в ее широкой постели, щурясь навстречу яркому июльскому солнцу, пробивающемуся через неплотно закрытые шторы.
- Ты был в Париже? – она прижалась мокрыми после ванны волосами к его груди.
- Не был, - он вдохнул пряный аромат ее тела.
- Я тебя отвезу, - она закрыла глаза. – Обязательно. Париж – мой любимый город.
Назавтра номер ее телефона отвечал длинными гудками. Дверной звонок глухо дребезжал по пустым коридорам ее квартиры. «Все женщины такие, - думал он в трамвае, прислонившись лбом к пыльному стеклу. – Был бы я мачо – бросил бы ее первым».
- Игорек, - мама поставила перед ним тарелку с картофельным пюре и котлетами. - Салат бери. Я сегодня утром на работу шла, так у подъезда видела, как женщину выносили санитары. Она была на носилках в мешке специальном, а закрыть молнию то ли забыли, то ли что? Так я ее лицо увидала – соседка наша с восьмого этажа. Молодая совсем – лет сорок. Красивая. Спросила, отчего умерла? Говорят – сердце. Вот она, жизнь, какая штука. А, Игорек?
Он плакал, зажав в кулак треснувшие очки. Слезы капали прямо в тарелку, теряясь между поджаристыми боками котлет.
- Да, ты достала уже со своими нравоучениями! – Гонтарь стукнул чашкой с недопитым кофе по столешнице. Кофе разлился неровным пятном, смешавшись с фарфоровыми осколками. Гонтарь запнулся, глядя на отломанную ручку от чашки в судорожно сжатых пальцах.
- Ты, вообще, соображаешь иногда? – Ира взяла тряпку, намочила ее под краном, и стала плавными движениями собирать со стола остатки завтрака.
Гонтарь невольно поймал себя на мысли, что упругие Иркины груди, затянутые в шелк халата, и мерно колыхающиеся в такт ее движениям, вызывают у него непроизвольную эрекцию. Он попытался подавить это чувство в себе, но получилось как-то не очень.
- Ир, - облапив ее сзади, прохрипел прямо в шею - туда,где сходились завитки волос.
– Я же не могу без тебя.
- Отстань, Гонтарь, - она мягко отстранилась. – Ты мне изменил. Глупо и невежественно.
- Что значит невежественно? – Гонтарь попытался сдвинуть брови.
- Значит, - Ира присела напротив, аккуратно запахнув полы халата. – Что ты изменил мне с самой непредполагаемой мною жертвой. Гонтарь, скажи, как можно было трахнуть уборщицу?
- Ира! – окрепнувшим голосом он попытался заглушить ее осведомленность. – Откуда у тебя такие сведения?
- От нее, любимый, - ее елейный голос впивался в его похмельные уши. – Она сама мне рассказала, как директору.
«Всё, попал, - коротко подумал Гонтарь. – Уволит, как пить дать. Что делать? Как выкрутиться?»
Резкий звонок в дверь. Через паузу – еще два, настойчивей.
- Кто это? – пошевелил губами навстречу звонку Гонтарь.
- Муж! – Ира уронила тряпку, упавшую на пол с глухим шлепком.
- Ты где? - он шарил рукой по кровати в полной темноте. Нашарил, почему-то, зажигалку. Крутанул колесико. Маленький огонек выхватил из темноты пустоту под одеялом. – Ле-ен! Лена-а!
