Читаем Паника в ложе "В" онлайн бесплатно

Ночь наступала с грохотом и ревом. Дождь хлестал по открытым палубам и стеклам закрытых помещений королевского почтового судна «Иллирия», следующего рейсом в Нью-Йорк и сражающегося с январскими бурями в Атлантике. Тем не менее погода была не самая плохая, а гироскопы обеспечивали лайнеру устойчивость. «Иллирия» — точная копия «Сильвании», за исключением того, что она была приписана к Ливерпульскому, а не Саутгемптонскому порту, — попала в сильный шторм, но едва покачивалась на волнах.

В курительной первого класса, расположенной спереди прогулочной палубы, громко скрипели переборки, украшенные коричневыми щитами с эмблемами различных полков британской армии. Был сонный послеобеденный час. В салоне отдыха, который отделял от курительной вестибюль с лестницей, ведущей к каютам, начинался сеанс игры в бинго под наблюдением помощника судового эконома; за ним должны были последовать не внушающие особого энтузиазма танцы в сопровождении ансамбля Джимми Такого-то.

Курительную с коричневыми кожаными креслами и маленькими столиками с красными крышками тоже нельзя было назвать веселым местечком. Нэт — низкорослый бармен с седыми волосами, морщинистой физиономией и зловещими черными бровями — лениво откинулся на спинку стула за стойкой. Стюард Джорджи подремывал стоя. В этот час выпивка потребовалась только двум пассажирам.

Филип Нокс со стаканом в руке медленно бродил между своим столиком и дверью вестибюля, приспосабливая шаги к движениям корабля и обдумывая миссию, с которой он направлялся в Америку. Этот худощавый, добродушный и довольно видный мужчина был весьма популярным историком. Филипу Ноксу исполнилось пятьдесят четыре года. Но, сохранив стройную фигуру, лишенные седины волосы и чувство юмора, он редко сожалел об ушедшей молодости. Миссия в Америке также не слишком его беспокоила — Нокс полагался на свои обаятельные манеры, приятный голос и красноречие.

В самом большом кресле, пыхтя и усмехаясь, восседал старый друг Нокса, доктор Гидеон Фелл.

Очки с черной лентой, неровно сидящие на переносице, поблескивали на фоне багрового лица. Разбойничьи усы ощетинились, но вполне благодушно. Усмешки сотрясали его многочисленные подбородки, пробегая по складкам жилета. Громоздкий и весьма неопрятно одетый, он расположился в кресле с зажженной сигарой в одной руке и высоким стаканом в другой, напоминая не то Деда Мороза, не то старого короля Коула.[1]

— Хе-хе! — произнес доктор Фелл. — Мне пришло в голову…

— Что-что? — Нокс вздрогнул и удивленно посмотрел в стакан своего компаньона. — Извините, доктор Фелл, но что вы пьете? Вы отказались от английского пива?

Доктор Фелл шумно засопел.

— Напротив, друг мой, — ответил он. — Скажем так: английское пиво отказалось от меня — вернее, от всех нас. — Он поднял свой стакан. — Знаете, американское пиво вполне достойно употребления. В наши вырождающиеся дни, когда в английском эле не больше алкоголя, чем в обычной газировке, поневоле оценишь сорта вроде «Старый Гейдельберг» или «Гордость Милуоки». Trink heil,[2] как гласил саксонский тост! Nunc bibendum est![3]

Нокс, сделав еще один глоток «Гордости Милуоки», поставил стакан на столик.

— Мы установили, — снова заговорил доктор Фелл, — что едем с одной и той же целью: участвовать в зимнем лекционном туре для бюро «Бойлстон», на Пятой авеню, 666. Само бюро, конечно, базируется в Нью-Йорке, но маршрут охватывает значительную территорию Соединенных Штатов. Полагаю, ваш тур рассчитан на десять недель?

— Да, примерно. Я начинаю в Цинциннати 18 января и заканчиваю в Ланкастере, штат Пенсильвания, в последний день марта.

— График не слишком отличается от моего, — заметил доктор Фелл. — Я начинаю мою нечестивую деятельность в Олбени[4] и заканчиваю в месте, именуемом… ладно, не имеет значения. Скажите, сэр, вы впервые отправляетесь так далеко с чтением лекций?

— Официально — да. Но мне нравится путешествовать и знакомиться с людьми. Так что я с нетерпением ожидаю начала тура.

— В таком случае вы, возможно, неплохо проведете время. Но позвольте старому ветерану, который почти ежегодно поддается искушению занять место у кафедры, предупредить о некоторых вещах, которые вас ожидают.

— Ну?

— Несмотря на маршрут, тщательно подготовленный лекционным бюро, вас будут постоянно запихивать в самолет очень рано утром. Пожалуйста, учтите, что в такое время коммерческих рейсов нет, даже при хорошей погоде. Когда погода портится и вам приходится пользоваться поездами или автобусами, у этих видов транспорта появляются столь же скверные привычки. Советую путешествовать с как можно меньшим количеством багажа. Иначе вы рискуете оказаться с тяжелым чемоданом на автобусной остановке, откуда взять такси до отеля не представляется возможным. В феврале, когда вас, вероятно, отправят на Средний Запад, снежная буря парализует любой город, где вы должны выступать. Учитывая нелетную погоду и опоздание всех поездов из Чикаго на шесть—десять часов, вы будете возвращаться в Нью-Йорк, если вообще сможете туда добраться, около четырех часов ночи. Но я не стану терзать вас далее, так как вы, кажется, не верите ни единому моему слову.

— Откровенно говоря, стараюсь не верить.

— Я просто-напросто, — продолжал доктор Фелл, — пытаюсь внушить вам одну тревожную мысль. Будучи иностранцем, вы уверены, что вашу речь правильно поймут?

Филип Нокс ошеломленно уставился на него:

— Правильно поймут? Не забывайте, доктор Фелл, что я американец. Я родился и вырос в Уайт-Плейнс, штат Нью-Йорк.

— Афинские архонты![5] — воскликнул доктор Фелл, размахивая сигарой. — Я ничего не забываю. Но сколько лет вы живете в Англии?

— Чуть более тридцати. Точнее, тридцать два.

— Это мне также известно! У вас до сих пор сохранился восточноамериканский акцент, но за эти годы, друг мой, мы так привыкли к вам, что нам кажется, будто вы говорите так же, как мы. Между прочим, какова тема ваших лекций?

— «Тайны прошлого» — несколько классических загадок истории, если только это не звучит чересчур напыщенно. — Нокс усмехнулся. — А ваша тема?

— «Убийства, с которыми я сталкивался», — ответил доктор Фелл.

Казалось, в курительной внезапно повеяло холодом. Словно ощутив это, доктор Фелл поежился в кресле.

Палуба под ними медленно поднималась и круто падала вниз. Море как будто пудовыми кулаками молотило в обшивку «Иллирии». Слегка пошатнувшись, Нокс ухватился за спинку кресла и, когда корабль выпрямился, попросил заново наполнить стаканы. Как только стюард выполнил заказ, он сел за столик лицом к компаньону.

— Что с вами происходит, доктор Фелл?

— Со мной?

— У вас что-то на уме, не так ли? Вы сидите здесь, дымите, как вулкан, и выглядите весьма расстроенным. Едва ли причина этому — волнение на море. Что вас беспокоит?

— Право, ничего! По крайней мере, ничего конкретного. И все же… вы сказали Уайт-Плейнс? Это центр округа Уэстчестер, не так ли? Да, я бывал в этом городе и могу посетить его снова. Мистер Херман Гулик, окружной прокурор Уэстчестера, любезно пригласил меня по окончании тура пожить у него месяц до открытия всемирной выставки в конце апреля. Вы знакомы с мистером Херманом Гуликом из Уайт-Плейнс?

— Конечно нет! Я не был там давным-давно. Едва ли я могу быть знакомым с окружным прокурором.

— А поблизости есть местечко под названием Ричбелл?

— Да, примерно в дюжине миль от Уайт-Плейнс.

— Что оно собой представляет?

— Городок или деревня, названная так в честь некоего Джона Ричбелла, который основал соседнюю деревню Мамаронек в 1661 году; одна из станций Нью-хейвенской пригородной железной дороги от вокзала Гранд-Сентрал через Уэстчестер в Стэмфорд, штат Коннектикут. Станция Ричбелл находится между Мамаронеком и Харрисоном. — Нокс усмехнулся собственным воспоминаниям. — В далеком прошлом я знал девушку, которая жила там. В 20-е годы, еще подростком, я тайком брал машину отца и ездил повидать ее. Тогда это был симпатичный городок.

Доктор Фелл задумчиво скосил глаза:

— Кстати, об этом…

— О чем?

— О женщинах! — рявкнул доктор Фелл, словно отрицая возможное обвинение в непоследовательности. — Черт возьми! — продолжал он, разрубая рукой воздух с шумом, напоминающим ветер в пещере. — Вы прожили в Англии тридцать два года, я знаю вас минимум шестнадцать из них, и тем не менее мы никогда не обсуждали личные дела. Например, вы женаты?

— Нет. То есть да.

— Так да или нет?

— Я был женат. Но с тех пор столько воды утекло… — Нокс казался слегка смущенным. — Мы разошлись почти двадцать лет назад, спустя несколько месяцев после войны, с тех пор не виделись и не поддерживали никакой связи. Но так как никто из нас не начинал бракоразводный процесс, то, полагаю, мы все еще женаты.

— Ваша жена была американкой? Возможно, та самая детская любовь из Ричбелла?

— Нет-нет, ничего подобного! Девушку из Ричбелла звали Констанс, хотя ее фамилию я не могу припомнить. Джуди, моя жена, была стопроцентной англичанкой. Правда, когда мы решили разойтись, она уехала в Америку…

— Значит, леди была англичанкой, но после вашего разрыва отправилась в Америку?

— Неужели это так сложно? — Нокс также повысил голос. — У Джуди имелись собственные деньги, и она была чересчур горда, чтобы взять у меня хоть пенни. К тому же ее любимый дядя уехал в Сан-Франциско и там разбогател. Как раз когда мы решили расстаться, Джуди узнала, что ее дядя умер и все завещал ей. Поэтому она уехала в Нью-Йорк, а потом в Сан-Франциско, чтобы вступить в права наследования. Это был октябрь 45-го года, а сейчас январь 65-го. Конец истории. Кстати, ее звали не Джудит. «Джуди» — не сокращение. Просто она называла меня Панчем, а я ее — Джуди.[6]

— Надеюсь, любя?

— Сначала да. Джуди на десять лет моложе меня. Мы поженились в лондонском ЗАГСе в 38-м году — какое-то время это была великая страсть. Но она стала меня в чем-то обвинять, я ответил тем же, и дело кончилось разрывом. Вот и все.

— Я вам искренне сочувствую, — с неуклюжим смущением промолвил доктор Фелл. — Надеюсь, я не разбередил старую рану? Вы уже не ощущаете… — И подумал: «Интересно, что он ощущает на самом деле?»

Сидя напротив доктора, зажигая сигарету и жонглируя стаканом, который он опустошил почти залпом, Филип Нокс тщетно пытался разобраться в прошлом. Кто был прав? Кто не прав? Он не мог этого определить, да и какое это имеет значение? Казалось абсурдным, что образ Джуди — какой она выглядела тогда и в некоторой степени могла выглядеть теперь — мог все еще иметь над ним какую-то власть. Впрочем, этого нет и не было, исключая первые месяцы после разрыва и некоторые случаи, когда он выпивал слишком много. Конечно, воспоминания до сих пор иногда тревожат его ум и сердце. И все же — после стольких лет! Нет, лучше об этом забыть. Все давным-давно мертво и похоронено.

— Нет, не ощущаю, — ответил Нокс. — Это старая история, и она должна оставаться таковой. За прошедшее время в моей жизни были другие женщины, а в ее, безусловно, — другие мужчины. Кроме того, я уже стар…

— Должен признаться, вы не выглядите стариком.

— Как правило, я себя им не чувствую и стараюсь держаться соответственно. Но вам лучше спросить об этом молодое поколение.

— Кстати, о молодом поколении: у вас с женой были дети?

— Нет — ни Джуди, ни я их не хотели. Послушайте, доктор Фелл, — взорвался Нокс, — почему мы должны развивать эту тему? Как я уже сказал, Джуди уехала в Сан-Франциско; кто-то говорил мне, что она до сих пор там. В высшей степени маловероятно, чтобы мы когда-нибудь встретились, но, если это произойдет, мы встретимся как чужие люди, какими, по-видимому, были всегда. Какого дьявола мы вообще должны говорить о женщинах?

— Потому что вы хотели знать, что меня беспокоит.

— Ну?

— Ну! — Доктор Фелл сделал выразительный жест рукой. — Мы отплыли из Саутгемптона три дня назад, и пройдет еще три или четыре дня, прежде чем мы сойдем на землю. Возможно, к старости я стал восприимчив к телепатии. И все же — афинские архонты! — как можно объяснить атмосферу этого лайнера, иногда напоминающую дом с привидениями, если не атмосферой, окружающей одну из наших спутниц по плаванию?

Нокс выпрямился:

— Вы, случайно, имеете в виду не леди Северн?

— Ее самую. Но давайте договоримся о терминологии.

— То есть?

— Она — леди Северн из Сомерсета[7] и Канна на Лазурном Берегу, — педантичным тоном продолжал доктор Фелл. — Лорд Северн, кажется, умер несколько лет назад. Все же в списках пассажиров леди Северн фигурирует под именем, с которым она родилась и выступала на сцене, — как Марджери Вейн. Родилась она пятьдесят четыре года назад в Монклере, штат Нью-Джерси, в семье преуспевающего врача. Ее подругой в детстве и во взрослой жизни была Элизабет Харкнесс — девушка одного возраста с ней или, возможно, чуть старше. А теперь, мой дорогой Нокс, я должен обратиться к вашим воспоминаниям молодости. Не сердитесь, мы не станем возвращаться к вашей супруге. Но нам придется вернуться к городу Ричбеллу. Коль скоро вы часто бывали там в юные годы, говорит ли вам что-нибудь имя Эдам Кейли?

Воспоминания Нокса тотчас же пробудились.

— Эдам Кейли! — воскликнул он. — Тот, кто организовал в Ричбелле театр «Маска» с постоянной труппой, кажется, в 1928 году! Они намеревались открыться весной. Тогда я был в колледже и не знаю всей истории, но я слышал…

— Очевидно, вы слышали правду, — прервал Нокса доктор Фелл. — Так как мы все еще занимаемся вопросами биографии, позвольте мне уточнить имена и даты.

Давно усопший Эдам Кейли, которого я немного знал в молодости, родился в состоятельной английской семье в Дублине, кажется, в 1867 году. Он никогда не связывался с ирландскими труппами, стараясь держаться сам по себе. Первый актерский триумф он одержал в дублинском театре «Гейети», который в начале века выглядел почти так же, как теперь. В Лондоне Кейли ожидали еще большие успехи перед Первой мировой войной и во время ее. Специализировался он на шекспировских или романтических ролях. Эдам Кейли был отличным фехтовальщиком даже в тот период, когда это искусство считалось необходимым для любого актера. Он был лучшим Сирано де Бержераком[8] из всех, каких я когда-либо видел.