Читаем Пальто для Валентины онлайн бесплатно

Перед ноябрьскими праздниками, как тому случиться, Петр засобирался в тайгу. Сборы эти, обычно, осуществлялись не за день, не за два, а грезилось Петру таежное житье-уединение от промысла до промысла. Потому загодя, еще зрелым летом, Петр выговаривал у директора совхоза для себя отпуск на эту пору, и припасы закупал в Абане в охотничьем магазине допрежь этих дней.

Проснувшись до свету за окном, Петр радовался выпавшему отпуску и предстоящей охоте. Вчера поздним вечером скотники отделения вернулись с молодняком с летних таежных гуртов, где с самой весны он работал пастухом.

Пробудившись, Петр лежал без движения. Но руки, привычные в такое время к труду, запросили дела и их слегка начало покручивать в мышцах. И подчиняясь этому зуду, Петр взломил плечами, хрустнул телом, зашевелился.

— Петр Василич, — Валентина почуяла его пробуждение. Негромко позвала из прихожей. — Слышь, отец?

Петр не отозвался. Разомлело лежал, отдыхая душой и телом. В жарко топленой избе настойчиво держался дух стряпни. Светлый морок горницы настолько загустел этим запахом, что хоть бери его в пригоршню и выжимай, а выжмешь, ешь горячий со спелым нутром аржанец. Вчера наломался в верховой езде, нагибаясь в седле, увертываясь от хлестких сучьев и лапин, гоняясь на жеребце по березнику за блудливыми телками. И сейчас, в предверии длительного отдыха, душа праздно примеривалась к его мыслям. Виделась уже и старинная прадедовская баня на Павловском ключе, слышался скрип влажного снежка под валенками. Снега еще нет. По чернотропу белку брать рано.

— Петя? Петр Васильевич… — Валентина заглянула в проран желтых штор. — Ты не спишь?! — тронула небритые его щеки. Вчера припозднился, бриться не стал, отложил и баню на сегодня. Руки Валентины пахли житом, сдобой. Петр попридержал дыхание.

До прихода к нему Валентина неслышно и плавно управлялась по дому с раннего часа. Пробудившись, Петр видел, как в прихожей жена легко и сильно орудует осиновой лопатой, вынимая из глубины русской печи жестяные формы с готовым хлебом. Мельтешит из кухни в прихожую к столу, застеленному толстым белым рядном, прикрывает широким краем этого рядна спелый хлеб. Валентина единственная из деревенских баб, кто печет хлеб на дому. И поставу затевает всегда докучную. И тетешкает её потом, и возится с тестом с трех часов ночи, будто с дитем малым и капризным. Выпечет хлебов всегда вдосталь и себе, и учителкам даст, и медсестре. Брат ее Володя Зеленок в Зимнике живет, тоже каждый раз за хлебом на «Жигулях» приезжает. Сегодня жена пекла и сдобу к праздникам, и ее унюшливый арамат ванили тоже сочился из кухни в горницу, и особенно остро исходил сейчас от рук.

— Чо хотела? — выдохнул он.

— Слышь, Петр мой Василич, чего скажу. Вечор уж не стала тебя расстраивать. Васька-то наш, точно сдурел. Увел у Симоновича, батьки твово дочку. В Абане она у него щас. Учебу бросила. Батька твой громы мечет. Грозится ребра нашему Ваське переломать.

— Я, переломаю… — Петр не поверил в сказанное. Приподнялся на локтях. — А ты куда смотрела? Красиво получается. — Дальше он не продолжил. Но Валя поняла: о чем он. А получалось не совсем ладно. Симонович Петру родной отец. Теперь выходило, что сын Валентины, которого Петр вырастил, женится на его, Петра, единокровной сестре по отцу. Поздняя дочь Симоновича ровесница ихнему Ваське. Учится в библиотечном в Канске. Приезжала летом на каникулы. Васька из Абана дома гостил. Вот и окрутил их черт в клубе. Не Бог же? Ему такие дела не угодны. Когда успели-снюхались — о том Валентина не ведала. А сын ее, когда она узнала и стала молить его не делать беду — Петр Васильевич осерчает — сболтнул: «Захочу, Симонович сам мне ее на саночках привезет!» так все случилось. Вот стервец…

От торопкого шепотка Валентины, за досчатой крашеной перегородкой в спаленке за печкой, разомлело, захныкала Маринка, спавшая с восьмидесятилетней Матреной.

— Тише. Дом весь побудила, — угомонил он жену.

— Ну, ба-а-а, не тавкайси! Вот как дам, щас… Папка приехав?

— Спи, моя доня. Спи. Рано ешо. Приехав твой папка. Приехав. Зорюет, пока. Успеешь увидать свово папку. Дома таперича будет. — Матрена, мать Валентины, белоруска. «Колесни». И Валентину Тимофеевну Зеленкову до замужества, звали не иначе как Валя Колесень. Звал её так и Пётр.

— Ага, мамка гутарила, что папка на охоту собравси. Байкал вечор вон как бесився…

— Спи, спи, спи…

Перебранка, старой и малой, за стенкой. Дочкина забота о нем и поступок сына. Мысли о прошлом и жизнь в настоящем — все это перемешалось в Петре, спуталось в досадную тревогу. Вроде бы и радоваться надо, но опять пересекались пути не по-людски. Жизнь шла, будто по замкнутому кругу, из которого никогда не вырваться.

Оконца горницы заголубели ясным утром, а Петр все лежал в прежней позе — ладонями под затылок. И нежданно-негаданно вспомнил всю свою жизнь. Уже и Маринка наскакалась, наластилась к Петру, и ушлындала на улку. И бабка Матрена замозолила глаза своим хождением туда-сюда, а он будто онемел и все тут. Онемеешь. Когда все так.

В сорок восьмом Володька Шелях — младший брат Евдокии привел Валю Зеленок в дом отца. Дом о две половины, и без того тесный семейству Василия Павловича, с прибытком невестки и вовсе стал походить на муравейник. Спали и на полу под шубами, и на горячей печи вповалку. Тесно. На почетском тракте Василий Павлович Шелях слыл знахарем. Ехали больные отовсюду, всех он принимал. Домашние жили впроголодь. Петру восьмой год. Невестка Колесень оказалась работящей и покладистой. Свекровь полюбила Валю. Полюбил всем сердцем Валентину и семилетний Петр. Валентине известен голод не понаслышке. Отец её Тимофей Зеленок в тридцать третьем с голоду умер. Петр был крепким подростком. Валя его подкармливала тайно от свекрови. Мял все подряд. За доброту он и полюбил Валю Колесень. Никто этого не знал. А он любил ее сорок лет. Живут теперь семьей. Не мечталось, в подростках. Валя Колесень на одиннадцать лет старше его.

Дедовская знахарская дурь передалась Ваське. Открыто парень не лечит, но несут младенцев. Пощупает, пошепчет, и помогает от сглаза, выправляются дети. «Захочу, Симонович на саночках привезет»… Замыслил Васька девку-то.

Володька Шелях с Валей Колесень решили строиться. Дитя родили, третий год девочке. Свекор сердится, сына Володьку со свету сживает: лес на дом заготовлен.

Поставили избу рядом с усадьбой отца. Огороды общие, пахать удобней. Табором сажать и выкапывать картошку сподручней. По старинке, ладком да рядком.

Припоминая тот летний день, из далёкой теперь дали, у Петра всегда приостанавливалось сердце, прерывалось дыхание: убил дочку Вали Колесень дед Шелях. Случайно. Выкинул в злобе за волосики в открытое окно двухлетнего ребенка. Скорняжил во времянке. Колесень с маткой картошку пропалывала. Внучку смотреть доверили деду. Иглу большую уронила внучка в щель пола. Озверел Шелях, повредил шейные позвонки ребенку. Не желал этого, но дурак дураком становился в гневе. Контузия в голову на фронте. Лучше бы он не взвращался таким. Так бы и хранили добрую память.

— Батька — ты Берия! — кинулся Володька на отца. — Берия — враг народа! А ты — враг своим детям! — ударил отца увесистым дручком. Шелях за топор, да на сына.

— Каво-о?! Меня?! Кровь мать!..

В доме хлопнула дверь. Петр встрепенулся, смахнул дремотные мысли. С улицы вернулась Маринка.

— Папка, встав? — шумно стягивала пальтишко у порога дочь, одновременно стряхивая с ног валенки. Один катанок полетел под стол, другой угодил за шторку на кухню. Маринка росла шалой девочкой. Мальчишкой бы ей родиться. Валентина без его, отцовского надзора, он вечно в работе, запестовала дочку. И была она неспокойной и своенравной, капризной и признавала только волю Петра. Будто чувствовал ребенок, что будущее за отцом, хоть и не понимала мамкиных годов. А случись что с Валентиной… Ох и долго же еще нужна Маринке мамка. Валентина полвека уже отмерила. Колесень за обувку сердилась. Девочка наоборот, нарочно расшвыривала катанки по прихожей.

— Вот я-то пожалюсь отцу. Уж он-то табе задасть, раз ты мамку не слухаешь. Вот уж задасть…

— И не задасть, не задасть. Папка мой любимый, — шумела уже Маринка в горницу к Петру. Он не единожды при таких разговорах жены и дочери улавливал в себе смутное определение в отношениях двух родных существ. Будто бы все и ладом, и втемеже, нет-нет, да и проскальзывала мысль, что Валентина, мать ребенка, вовсе будто бы и не мать ей, так поздно, в сорок семь лет родила. Будто нет в Валентине той пристрастной материнской заботы о дите, а есть какая-то большая, неизбывная боль, рожденная чувством временности и скорого конца.

— Папка, мой любимый. Возьмешь, меня в тайгу?.. Я табе буду шчи варить. Ноги, как мамка мыть… — От дочери веяло улицей, снегом, жизнью. Значит, ночью, пока он спал, выпал снег. И ведь запомнила, пичуга. Случилось раз такое. Радикулит согнул. Валя Колесень и помыла ему ноги после сырых грязных сапог.

— В тайгу? А мамку слухать будешь?

Маринку дети любили страстно. Все уже взрослые и пятилетняя сестра их забавляла до умиления. Любили Володькины дети и брата Петра. Отца своего — Петра Васильевича. Но чувствовалась за всем этим какая-то недосказанность, путанница в понятиях и… неловкость. Иногда Петру казалось, что не стань вдруг Валентины — все потеряет смысл, кончится и его жизнь. Дочь? Она из другого времени. Сейчас она как бы временно с ними, но не успеешь оглянуться — и нет ее уже рядом. Как это случилось с Валиными детьми. Давно ли они все под стол пешком ходили…

— Марья, ходи сюды, — позвала Валентина. — Дай отцу подняться. Он и так у нас сёдня навроде именинника загостился в постели. — Марина?! — зашла она в горницу.

— Чой-то ты и взаправду, Петр Василич, сёдня какой-то не тот. Васька расстроил?

— Ты. Тимофеевна, побудь рядом, — попросил он жену. — Грудь чей-то теснит. В пацанах себя вспомнил. Как подкармливала ты меня, голодного… Устал я. Всю жизнь работаешь, а что толку? У тебя вон даже и пальто доброго нет. Сколько лет уже в этом своем, зватерханном, зеленом. Будто и не работаю, денег у нас нет на пальто.

— Так дети же…

— Дети…

Валентина завсегда уважит Петра. Хоть потоп, прав он или не прав. Уважит — хозяин! И сейчас она затихла рядом по его просьбе, и дел по хозяйству много. И Петр это знает.

— Ай, и вправду, табе для мене пальто новое хочется? Хозяин мой?

— Вправду…

А хозяин Петр и верно добрый. Пятерых детей, считай, что от соплей поднял. Старшему Владимиру и дочери Надежде с зятем, в Абане, дом каждому поставил. Денег на мебель дал. И больно вчера Петру стало, когда Валентина встретила его у калитки под уличным фонарем в вытертом до ниток шерстяном пальто и калошах на тапочки, в чесучовых штанах, пододетых под Матренину паневу, в рваном сыновьем свитере, с тугим узлом волос на затылке.

— Ай, и вправду табе сильно хочется для меня купить новое пальто? — глаза Валентины молодо и счастливо светились от одного только его желания купить ей это пальто.

— Хочется. — Подтвердил Петр еще раз.

— Табя тут не было, вспомнила Валентина и рассмеялась. — Сеня Печенок заходил. Сваталси. Говорит, выходи, Валя, за мене замуж. Я табе чулки куплю.

— Ну и шош ты растерялась? Сейчас бы в новых чулках корову доила.

В светлой избе хлебно и тихо. На душе у Валентины покойно и хорошо. Она счастлива. Она всегда умеет счастливой быть. Умела этим счастьем оделить и его, Петра, как сейчас.

— Баня, хозяин мой, настоялась уже. В поре. С трех часов каменку жгу. Уголья выгребла, стены помыла, водой обдала. Заслонки задвинула и дверь подперла, чтобы не вытягивался жар. Вставай, с постельки-то…

По пояс голый и белотелый, босиком по крашеному полу, Петр прошел в прихожую, перебирая пятерней кудлатую после подушек голову. Высок ростом, строен и молод. Валентина залюбовалась сорокалетним мужем, заспешила посмотреть в печи сдобы. Петр сунул ноги в калоши, накинул на голые плечи телогрейку, подался на двор.

С поветей крытого летника вспорхнули голуби…Темные высокие скворечни под голбцами шалашиком, вдругорядь, за ночь, нарядились пуховичками снега. Снег прибрал всюду: на дворе. На краснотале в палисаде, накрыл картофельную ботву в огороде, шапкой напух на поленнице вдоль заплота. Лёг коренной, самая пора белковать. Петр постоял на высоком крылечке, втиснулся глубже в телогрейку, пошел к собаке. Лайка пепельной масти, Байкал, повизгивая и подрагивая, возя задом от нетерпения, поджидала хозяина у бани возле будки. Загавкал кобель громко, утробно, при его приближении, запрыгал — затанцевал на задних лапах, вытягивая цепь, просясь передними Петру на грудь. Лай собаки почудился особенно гулким в этой прибранной тишине. И недалекие, высокие стожарные пихты за огородиком прикрыли своими развесистыми в снеговой кухте лапниками этот лай.

— Цыть, ты, дурак те скудахтал, — все же довольный радостью собаки к себе, негромко обронил Петр. — Благодать-то, какая, а ты ее рушишь. — Кобель присмирел.

Оконце бани запотело, заплакало слезой. Духовито, перешибая все дворовые запахи, из предбанника несло пареной березой. Ах, как хорошо жить! Ну, до чего же хорошо!

Петр заскрипел снегом к хлеву, заглянул в загон. Телка, уткнувшись в шею коровы, шумно вдыхала материнское тепло, отдыхая после утреннего едова. Отхлопав, отбившись в небе, вернулись, сели и успокоились, воркуя в подкрышной темени, голуби. Петр подумал, что хлев бы надо очистить от навоза и топтунца. Топтунец еще пойдет на подстилку свиньям. Дворовая справа в порядке, не ломана, не завалена, сеновал — битком. Зиму встречают по-хозяйски, хоть и провел он лето в гуртах. Подумал о сынах с благодарностью. В сенокос отработали, сено вовремя до двора вывезли, картошку матери выкопали. Не сегодня-завтра и сами объявятся из Абана. Знают, что батька приедет. Кабана колоть надо. Тёлку уже после Нового года сдаст на мясо. Дороже выйдет. Ровно и покойно думалось Петру после утренних сомнений. Показалось — преувеличил. Надумал Васька жениться? Значит, время приспело. И не Петру ему жену выбирать. Доволен Петр жизнью. Всего душе угодно: и достатка в доме, и уважения от Валиных детей. Любил Петр — Тимофеевну свою, всю жизнь сердцем, жалел Валю умом. Дети Василия Шеляга, дураковатые ребята росли, без ума. Таким же был и Володька. Валю в дом привел. Будто потеху, а не хозяйку завел. Ночью тешится, парни не спят, по очереди под кровать слушать ползают. Может, с тех лет Петр дядьев своих и недолюбливал. А тогда, в пацанах, потянулся он к Вале, как к сестрице родной. И думать, не смел, что когда-то Валентина его женой станет…Босые ноги простыли в калошах. Из кухонного окна, во двор, на него смотрела улыбчивая его Валя Колесень. Ждала хозяина в дом, не тревожила его неторопкого осмотра хозяйства.