Читаем Озерные арабы онлайн бесплатно
Озерные арабы
Эта книга, написанная известным английским путешественником Уилфридом Тэсиджером, — результат его наблюдений в 50-х годах над жизнью обитателей одного из заповедных районов Ближнего Востока — зоны озер Южного Ирака. В книге содержится много интересных зарисовок патриархального уклада озерных арабов, их нравов и обычаев.
Приключения / Путешествия и географияЯ регулярно приезжал на озера Южного Ирака с конца 1951 по июнь 1958 года и жил там подолгу, иногда до семи месяцев подряд; лишь в 1957 году я не смог там побывать. Хотя я почти постоянно находился в движении, эту книгу нельзя причислить к рассказам о путешествиях, ибо я разъезжал по одному ограниченному району. Книга не претендует и на подробное исследование жителей озерного края, среди которых я жил, поскольку я не этнограф и вообще не ученый-специалист в какой-либо области. Я провел эти годы на озерах, потому что мне там правилось. Все это время я жил среди озерных арабов, вел их образ жизни, и со временем мне удалось в какой-то мере понять, как и чем они живут. Пользуясь воспоминаниями и опираясь на свои дневники, я попытался описать озерный край и его обитателей. Политические изменения в Ираке сделали этот район недоступным для иностранцев.[1] В ближайшем будущем постоянно заболоченные участки, по всей вероятности, будут осушены. Когда это произойдет, исчезнет образ жизни, продержавшийся тысячелетия.
Озерный край Южного Ирака — это примерно 6000 квадратных миль территории вокруг Эль-Курны; здесь Тигр и Евфрат сливаются (выше города Басры), образуя общее русло Шатт-эль-Араб. Здесь есть постоянно заболоченные места, поросшие гигантским тростником
Вследствие весеннего таяния снегов в горах Ирана и Турции Тигр и Евфрат выходят из берегов; озера и болота образовались в результате повторяющихся веками паводков и рассеивания вод этих рек. Восточные и центральные озера питаются водами Тигра, и они поглощают 80 процентов вод Тигра ниже Багдада. Воды Евфрата растекаются ниже Эн-Насирии по многочисленным каналам и постепенно собираются в оз. Эс-Санаф, а оттуда попадают в Шатт-эль-Араб по руслу Кармат-Али несколькими милями выше Басры. Старое русло между Сук-эш-Шуюхом и Эль-Курной все еще считают принадлежащим Евфрату, но на самом деле вода поступает в него от разливов Тигра. До недавнего времени полагали, что Тигр и Евфрат некогда впадали в Персидский залив по отдельности и что в результате наносов ила береговая линия постепенно отодвигалась все дальше на юг. Согласно современной теории, выдвинутой Дж. М. Лийсом и Н. Л. Фолконом в 1952 году, тяжесть наносов ила вызывает соответствующее оседание почвы, и поэтому береговая линия в основном остается неизмененной с библейских времен. Ежегодный разлив Тигра достигает максимума в мае, а Евфрата — месяцем позже. Начиная с июня уровень обеих рек постепенно понижается и достигает минимума в сентябре — октябре. В ноябре обычно бывает небольшой подъем воды, но в течение зимы уровень понемногу повышается. Зимой и весной случаются внезапные кратковременные паводки.
Центральные озера я знаю лучше, чем остальные, — может быть потому, что я начинал свои странствия с них. Более того, я воспринимал их как родной дом. За годы моего пребывания на озерах я побывал почти во всех поселениях, даже самых маленьких, а большинство из них я посещал неоднократно. Гребцы, которых я нанял, когда приобрел лодку, были родом из поселений на центральных озерах. Они приняли меня как своего, и, следовательно, я был принят и их сородичами. Гребцы сопровождали меня повсюду; их родные деревни стали базами, на которые я возвращался после экспедиций. Почти так же много я путешествовал по восточным озерам, но их жителей мне не довелось узнать столь же близко. Для них я оставался чужаком, хотя встречали они меня доброжелательно, так как я оказывал им посильную медицинскую помощь. Южные озера я знаю плохо.
Весь день мы ехали верхом по однообразной равнине. Из-под копыт лошадей поднималась удушливая пыль. Как это часто здесь бывает, дожди, которых так жаждет в это время земля, не выпали, и пробившиеся сквозь растрескавшуюся почву ростки рассыпались в прах. Не было ни куста, ни камня, которые могли бы служить ориентиром, отмечая наше медленное продвижение к линии горизонта. Наши седла обычного арабского типа были жестки, как доски. Сдвинутые далеко назад стремена вынуждали нас сидеть, подавшись вперед, вдавливаясь в переднюю луку седла, изогнутую, как на ковбойских седлах. Мне пришло в голову, что американские седла, быть может, ведут свое происхождение от таких, как эти; арабы, возможно, завезли их в Испанию, а испанцы захватили с собой в Новый Свет.
Мы двигались медленно, потому что мой спутник не умел ездить верхом. Его звали Дугалд Стюарт, он был британским вице-консулом в Амаре. Несмотря на свою молодость (ему было всего двадцать девять лет) и очевидную одаренность, Дугалд утверждал, что предел его мечтаний — закончить карьеру в качестве консула в Сплите, в Югославии, где можно охотиться на пернатую дичь сколько душе угодно. Мы обменивались воспоминаниями об Итоне, что свойственно всем его питомцам. В Итоне Дугалд учился хорошо и, несмотря на больную ногу, состояние которой после двух операций только ухудшилось, завоевал в колледже много наград, в то время как я, обладатель двух здоровых ног, не сумел получить ни одной.
Прошлую ночь мы провели в селении племени базунов и после обильной трапезы, состоявшей из риса и баранины, улеглись спать на полу в гостевом шатре шейха. Шатер шейха отличался от прочих многочисленных палаток, обтянутых козьими шкурами, лишь тем, что был намного больше и крепился на одиннадцати колышках. Палатки не имели одной стенки и были обращены открытой частью все в одну и ту же сторону; почти везде к колышкам были привязаны одна-две стреноженные лошади. Каждую палатку окружали тесно сгрудившиеся овцы и козы, причем часто они даже забирались внутрь палатки. Я видел, как на закате их пригоняли мальчики-пастухи, каждое стадо двигалось в золотистом облачке пыли. Всю ночь раздавалось блеянье коз и овец вперемежку с собачьим лаем.
Я продвигался к югу, возвращаясь из Иракского Курдистана. Там я пытался вновь обрести душевный покой, снизошедший на меня в пустынях Южной Аравии; я прожил пять лет среди бедуинов и прокочевал с ними 10000 миль по местности, где автомобиль появился только тогда, когда в поисках нефти прибыли группы сейсмологов — авангард современного прогресса.
Мне всегда хотелось побывать в Иракском Курдистане, и я проехал его верхом из конца в конец в сопровождении одного молодого курда. Пейзаж был девственно прекрасен, а местные курды все еще ходили в красочных национальных костюмах: в тюрбанах, шароварах и коротких куртках, подпоясанных разноцветными узорчатыми кушаками; они также щеголяли кинжалами и револьверами, а их изукрашенные нагрудные патронташи были набиты патронами, Я ночевал в прилепившихся к склонам гор селениях, расположенных террасами, где дома с плоскими крышами покоились на лежащих ниже крышах, или в черных палатках кочевников, раскинутых на вершинах гор, где среди травы попадаются цветы горечавки, а слежавшийся снег не тает все лето. Я спускался по долинам бурных рек, прорезающих дубравы, где в зарослях отыскивали корм медведи; смотрел сверху на стадо каменных козлов, пробиравшихся по уступам скальной стены высотой 3000 футов; мимо проплывали громадные белоголовые сипы, ветер свистел в их оперении. Я был свидетелем роскошной весны в Курдистане, когда склоны долин покрываются анемонами, а горы пламенеют тюльпанами. Я лакомился только что сорванными гроздьями винограда, согретыми солнцем или охлажденными в ближайшем ручье.
Однако, побывав в Иракском Курдистане, я не хотел туда возвращаться. Свобода передвижения была слишком ограниченна, и путешествие напоминало выслеживание оленей в каком-нибудь заповеднике на севере Шотландии. За одним ручьем была Турция, за другим водоразделом лежал Иран, а на каждом перевале дежурили полицейские и требовали визы, которых у меня не было. Я опоздал на пятьдесят лет. Полвека назад я смог бы подняться от Равандуза к озеру Урмия, а потом и к озеру Ван, и единственным реальным препятствием могли бы быть грабители или воюющие друг с другом племена. Правда, озера Южного Ирака, к которым я теперь направлялся, занимали меньшую площадь, чем Иракский Курдистан, но они были отдельным, замкнутым мирком, а не частью какого-то большого мира, в который я не имел доступа. Хотя природа Иракского Курдистана мне очень нравилась, я не мог сказать того же о людях. Конечно, мне мешал языковой барьер, но, даже если бы я знал их язык, я, скорее всего, все равно не смог бы полюбить их. А так как для меня люди важнее, чем природа, я решил вернуться к арабам.
На следующий день мы снова были в седле, двигаясь на юг, к озерному краю, по однообразной равнине. Среди дня мы остановились у какого-то кочевья, чтобы поесть и сменить лошадей. Дугалду достался великолепный, но норовистый серый жеребец. Когда я высказал сомнение, сумеет ли Дугалд с ним справиться, шейх явно решил, что я хочу ехать на этом жеребце сам, и сказал, что привел его специально «для консула». Немного погодя Дугалд нечаянно ударил жеребца пятками, и тот понес. Чтобы удержаться в седле, Дугалд бросил поводья и обеими руками ухватился за луку седла. Наши попутчики пустились галопом вслед за ним, но я, поняв, что этим они еще больше раззадорят жеребца, крикнул им, чтобы остановились. Дугалд к этому моменту уже потерял стремена. Еще немного — и он вылетит из седла. Почва была твердая, и моему воображению уже рисовалось страшное несчастье. Но через две мили жеребец выдохся и остановился, а Дугалд все-таки удержался в седле. Когда мы поравнялись с ним, Дугалд уже спешился и стоял, рассматривая свои руки. Ладони были исцарапаны в кровь шляпками гвоздей, украшавших луку седла.
— Теперь я, черт побери, буду передвигаться только пешком! — заявил он.
Все попытки убедить его в кротости права наших лошадей не имели успеха. Он остался верен своему решению и не согласился ехать верхом.
Солнце все еще стояло высоко. Разливы прошлых лет оставили следы на земле, испещренной глубокими трещинами. Шейх продолжал свои увещевания, но Дугалд ковылял на своих на двоих.
— Ради всего святого, заставь его замолчать! — умолял он меня.
Солнце село, а признаков озер и деревни, к которой мы направлялись, все еще не было в помине. Уже стемнело, когда мы заметили вдали пляшущие огоньки. Базуны предупредили о нашем приезде Мазиада бин Хамдана, шейха племени[2] аль иса, и он с наступлением сумерек выслал навстречу нам своих людей. Они отвели нас к его лагерю на пороге озер. Мы почувствовали, что за палатками было водное пространство.
Мазиад сам вышел приветствовать нас. В этом невысоком коренастом человеке с очень прямой осанкой сразу же угадывались внутреннее достоинство и властность. В гостевом шатре, освещенном фонарем «молния», собралось много мужчин, у большинства были винтовки. При нашем появлении они встали. Мазиад провел нас на место, расположенное напротив очага. Пока нам подавали кофе и чай, Мазиад задавал традиционные вопросы о нашем здоровье и подробностях нашего путешествия. Все остальные сидели неподвижно, в несколько напряженных позах. Никто не произносил ни слова. Мы находились среди настоящих арабов пустыни, которые всегда строго и с достоинством ведут себя на людях. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем принесли громадное блюдо, на котором, как всегда, горой возвышался рис с бараниной. Это была отнюдь не изысканная еда, но арабы ценят скорее количество, чем качество. Сначала поели мы вместе со старейшими жителями деревни, затем Мазиад, обращаясь к остальным по именам, пригласил их занять наши места. Он сам, как хозяин, не садился до тех пор, пока все не поели. Мужчины ели по очереди, и, когда последний насытился, Мазиад позвал детей, притаившихся в темноте за шатром. Самому младшему на вид было не больше трех лет. Перед концом трапезы слуга, приносивший кофе, отделил небольшую порцию еды и положил ее на отдельную тарелку. Только теперь Мазиад присел чуть в стороне и принялся за свой скромный ужин, а нам снова подали кофе и чай. Считалось, что ему как хозяину неприлично приниматься за еду, пока не поест последний из его гостей; на следующий день я видел, как в обеденное время Мазиад стоял перед своим шатром, желая удостовериться, что каждый проходящий мимо зайдет внутрь и примет участие в трапезе. Дважды в день он резал по одной овце для своих гостей, которых могло набраться до сотни. Эти скотоводческие племена сохраняли свои древние обычаи, и о других они судили по тем самым меркам, которые некогда принесли с собой из пустынь Аравии.
В последующие годы я неоднократно возвращался в гостевой шатер Мазиада и посещал много других становищ его племени. Во время тяжелых летних месяцев, когда мне приходилось уезжать из озерного края, я одалживал лошадей и посещал скотоводческие племена. Я хорошо узнал большинство из них — бени лам, базунов, аль иса, аль бусалих и других. Некоторые с наступлением весны пересекали границу и поднимались в предгорья Ирана, где молодая зеленая трава пестрела анемонами. Другие на зиму спускались в Саудовскую Аравию и в окраинные районы Кувейта; мужчины и мальчики гнали стада овец и коз, а одетые в черное женщины вели ослов, нагруженных палатками и колышками, коврами, постельными принадлежностями, деревянными сундуками, котлами, блюдами и чайниками. Я часто видел, как они двигались в знойном мареве по безбрежной, словно море, равнине.
