Читаем Отравители из Тиссо онлайн бесплатно

— Было время, когда мы кормили рыбу и рыба кормила нас. Женщины готовили из тутового шелкопряда и рисовых отрубей подкормку, мужчины отвозили ее в море. Приходила пора лова, и лодки возвращались, полные кефали, сельди, морского окуня, крабов, креветок.

Фудзиэ Сакамото говорит размеренно и тихо, и речь рыбачки словно шелест дождя, мелко сыплющегося на черепичную крышу.

— Видели вы когда-нибудь креветок, вытащенных сетью? Они как распустившаяся сакура. Красота-то какая… Красота и вдруг… смерть. Мою дочь Ми убили креветки. Убили.

Женщина будто окаменела. Живут только пальцы, потемневшие и потрескавшиеся, но все еще сильные, какими были тогда, когда крепко сжимали весла или трос, которым тянут сеть. Пальцы быстро перебирают грубо выстроченный край кимоно — чувствуется, что они не забыли тугую неподатливость толстых нейлоновых нитей, сплетенных в сеть.

— Раньше лодки везли столько окуня, что казалось, к берегу двигались золотые трепещущие горы. Помню, как я маленькой девочкой любила встречать рыбаков на берегу."Смотрите, к нам едет «Дайкоку», — кричала я. «Дайкоку» — бог удачи и богатства —, и впрямь частенько наведывался к нам… На берегу кто дул в большие пустые раковины, кто плясал под эту музыку. Тарелки со свежей и жареной рыбой так тесно занимали в доме пол, что ни сесть, ни ступить негде. Была рыба, был и праздник. Ми уже не увидит этого. Шевелящиеся в сетях креветки как призраки, вышедшие из могил..

Фудзиэ Сакамото смолкает. Она неотрывно смотрит в широкий проем, образованный раздвинутыми сёдзи — тонкими деревянными стенками, из которых складывается японский дом. Пустынный берег. Безлюдная улочка, ведущая к нему. И тишина, от которой в сердце закрадывается холод. Женщина с усилием отрывает взгляд от берега, где ей, наверное, видится празднество, и снова льется голос, похожий на шелест дождя.

— Потом рыбы в заливе стало меньше. Праздник приходил в дома только тех рыбаков, кто лучше других знал, где искать косяки, и кому особенно везло. В их домах ели рыбы вдосталь…

А если с кем в доме случалась болезнь, как у моих Ми и Синобу, рыбаки выбирали из корзин с уловом самых жирных окуней и самых больших креветок и говорили: «Больные должны получать лучшую пищу, что мы в состоянии добыть». Знать бы тогда, что креветки — это призраки из могил…

Синобу слушает мать и искривленными негнущимися руками пытается погладить кошку, взобравшуюся к ней на колени. Из-под низкой челки глядят нечеловеческие глаза — мир боли и горя. Внезапно крупная дрожь сотрясает тело девушки. Она стонет, хрипит. Неистовая сила крутит, выламывает тело и оставляет в покое так же неожиданно, как и схватывает. Привычным движением мать вытирает платком слюну с губ и подбородка дочери. Синобу еще жива, но матери она представляется призраком, креветкой, шевелящейся в сетях.

— Синобу, скажи что-нибудь.

— Я хочу сказать…

— Что?

— Мне одиноко… Правда. Правда. Правда… Подружек нет. Я плачу. Никто не дружит… не дружит со мной.

— Помнишь, как ты гуляла, когда была маленькой?

— Да… Помню. Тогда я гуляла. Теперь ползаю. Ползаю. Ползаю..

— А дедушку ты помнишь?

— Да… Помню. Он хороший. Играл… играл со мной. Он умер. «Болезнь минамата».. И сестра Ми умерла. Я плачу. Плачу. Плачу. Я хочу… умереть. Тоже умереть..

— Умереть?

— Страшно… Мне страшно. Что будет со мной… со мной, когда не станет отца с матерью. С матерью… Я хочу, чтобы все… все остались. Все… Мы — люди. Люди. Люди…

— Тебя не обижают мои вопросы?

— Нет. Приезжайте… Приезжайте еще раз. Здесь всем грустно. Грустно. Грустно. Всем…

— Ты хочешь, чтобы люди узнали о тебе?

— Да…

— Для этого ты и ездила в Стокгольм? Тебя там поняли?

— Да. Мама плакала. Я тоже. Тоже. Ехать не хотела. Но потом… поехала. Ради людей.

— Ты получила от «Тиссо» деньги. Что думаешь об этом?

— Деньги. Деньги. Но ничего не изменилось. Не изменилось. Болезнь осталась. Я хочу умереть… Умереть и родиться снова. Родиться такой, как все. Как все люди. Хочу, чтобы бог… бог дал мне язык, руки, ноги. Как у людей. Чтобы вернули мне язык… Всем расскажите. Всем.

— Поэтому ты и разрешила записать твой голос?

— Да. Хочу, чтобы все… все услышали эту пленку. Все…

… В июне 1972 года в Стокгольме собралась по инициативе ООН международная конференция по проблемам окружающей человека среды. Неподалеку от зала, где делегации 113 стран вырабатывали декларацию, в которой призвали мир не превращать научно-техническую революцию в средство уничтожения природы и следовательно, человека, проходил другой форум — не официальный, но не менее значимый. В нем участвовали те, кто активно вы ступает за использование достижений науки в интересах прогресса, а не алчности, во имя всеобщего достатка и морального совершенства, а не извлечения максимальной прибыли. Среди участии ков «Народного форума в защиту окружающей среды» находилась Синобу Сакамото.

Синобу не может долго и громко говорить. О судьбе Синобу рассказала форуму мать, Фудзиэ Сакамото. В глубоком молчании несколько сот человек слушали горькую повесть и смотрели н; ломкую фигурку девушки в белой блузке с надписью на груди: «Поднимите голос во спасение человечества!», смотрели на руки девушки, походившие на иссохшие ветви старого дерева, на пальцы, однажды и навсегда сжавшиеся в спазме. Когда судороги охватывали тело Синобу, в зале прекращался даже шорох. Глазами, полными сострадания и ужаса, смотрели люди, как мать, прерван рассказ, обтирала платком лицо дочери.

— За три недели до рождения Синобу моя старшая дочь Маюми, мы ее звали просто Ми, почувствовала, что ей трудно ходить. Маюми было три года. 20 июля 1956 года родилась Синобу, а 21 июля Маюми поместили в больницу. — Фудзиэ Сакамото говорила, как всегда, ровно, не повышая голоса, но каждое ее слово набатно раздавалось в безмолвии зала. — Маюми сначала ослепла, потом перестала глотать, и у нее начались конвульсии. Живой она домой не вернулась. Мы похоронили Маюми, а я думала, что взамен одной жизни небо дало другую, оно даровало нам Синобу. Мне казалось, что я родила здоровенькую девочку.

В этот момент Синобу забилась в судорогах. Мать прижала ее к себе, не позволяя упасть. Когда Синобу задышала ровно, Фудзиэ Сакамото заговорила снова:

— Прошло время, и у Синобу открылась та же болезнь, что и у Маюми. Теперь мы знаем: Синобу отравлена еще в моем чреве.

— В голосе Фудзиэ Сакамото впервые обозначилась пронзительная нота. — Ведь я, как и все жители поселка Минамата, ела рыбу, выловленную в заливе, куда завод корпорации «Тиссо» спускал отходы производства. Они содержали ртуть.

Международная конференция ООН завершилась принятием декларации, получившей наименование «Стокгольмской». В ней указывалось: «Охрана и улучшение среды, в которой живет человек, представляет собой важнейшую проблему, отражающуюся на благоденствии народов и экономическом развитии повсюду в мире. Охрана и улучшение среды отвечают устремлениям народов всего мира и являются святой обязанностью всех правительств». Тогдашний начальник японского Управления по охране окружающей среды, член правительственного кабинета Буити Ойси заявил на конференции, что Япония полностью поддерживает декларацию.

Теплоход неспешно двигался мимо берега. Память воскрешала прочитанные в детстве книги о путешествиях в экзотические страны и рекламные плакаты, с которыми я познакомился в туристском агентстве. Фантазия, рожденная книгами, и произведения современной полиграфии оказались, однако, бледней картины, что предстала моим глазам. Густо заросшие невысокие горы причудливыми уступами спускались к голубой воде, пологие, словно позолоченные закатным солнцем волны катились к зеленому берегу. Восхищался не только я. Туристы, сгрудившиеся на палубе, без устали щелкали затворами фотоаппаратов. «Прекрасно! Чудесно! А мы-то думали, что здесь зловонное болото! — раздавались на палубе возгласы. — Неужели это и есть залив Минамата?» Да, теплоход плыл через залив Минамата. И от яркой его красоты еще ужасней становилась мысль: здесь притаилась смерть.

Первые признаки трагедии, обрушившейся на рыбаков и крестьян залива Минамата, были загадочными и жуткими, будто злые волшебники разыграли на берегу залива страшную сказку. Однажды в прибрежном поселке — он тоже называется Минамата — взбесились кошки. Они дико визжали, стрелой носились по улицам, с размаха налетали на дома и людей, а затем кидались к морю, прыгали в волны и тонули. Чайки взмывали к небу, складывали вдруг крылья, штопором вонзались в воду и оставались, бездыханные, там. Окуни подплывали к самому берегу, и были они такими сонными, такими вялыми, что дети руками без труда ловили их. Потом «кошачьей пляской» заболели люди. Они, правда, не бросались в воду — не могли: их скручивали сильные судороги.

Люди скрывали свою болезнь. О ней знали лишь домашние да местная знахарка, безуспешно старавшаяся изгнать из больных хворь. А если поселок узнавал о болезни, он отгораживался от домов, куда приходила беда, стеной отчуждения и страха: кошачья пляска» считалась заразной.

Сохати Хамамото пользовался в поселке громкой известностью. Его лодка приходила с самым большим уловом. Никто не осмеливался тягаться с ним силой. Жизнерадостней Сохати Хамамото не было в Минамата человека. «К черту деньги! Самую большую и самую хорошую рыбу должен есть тот, кто ее поймал!», — весело повторял Сохати, и это слышал весь поселок, потому что и зычным голосом природа не обделила рыбака.

— Отец, проснитесь! Пора вставать! — Цугинори, уже одетый в брезентовую куртку и клеенчатые штаны, в каких рыбаки выходят в море, осторожно тряс Сохати за плечо. — Отец, лодка готова.

Накануне Сохати засиделся с приятелями дольше обычного и, видно, поэтому никак не мог проснуться. Наконец он оторвал от подушки голову и непонимающе посмотрел на Цугинори.

— Отец, пора! — твердил сын. Но Сохати будто не узнавал его. Или не слышал. Сохати попытался встать, но ноги подкосились, и он тяжело рухнул на соломенную циновку — татами. Когда он, опираясь на циновку, встал, Цугинори подал ему дзори-тапочки с перепонками для пальцев ног. Но Сохати не мог самостоятельно обуться: ноги его дрожали.

— Может, сегодня останетесь дома? — предложил Цугинори.

— Черт побери, что вы будете есть, если отец не выйдет в море! — Сохати отбросил дзори, оперся о плечо Цугинори и заковылял к двери.

С помощью сына Сохати влез в лодку, и она отчалила. Кто-то из соседей, озорничая, пронесся на полном ходу рядом с лодкой Сохати, и ее подбросила волна. Сохати не удержался и упал за борт.

— Я же говорил, что вам надо остаться дома, а вы все хорохоритесь, — недовольно проворчал Цугинори, вытаскивая отца из воды.

— Дурак! — зло бросил Сохати, но жестом все же приказал повернуть к берегу.

На следующий день Сохати не поднялся с татами. В поликлинике его осмотрели, выписали лекарство, но от диагноза воздержались. «Кошачья пляска» — эти внушавшие ужас слова первым произнес сам Сохати. Цугинори отвез его в префектуральный город Кумамото, в больницу при местном университете.

Со столь тяжелым случаем «кошачьей пляски» в больнице еще не сталкивались. Санитарам пришлось привязать руки и ноги Сохати к кровати, потому что в судорогах он до крови обдирал о стены ногти, нещадно царапал себя. Сохати исходил слюной, кричал от боли, пока не срывал до хрипа голос. Он не спал. Пища не проходила в горло, а когда его принимались кормить через трубку, Сохати тут же рвало. Так продолжалось несколько недель.

— Прошу вас, дайте ему умереть. Пусть он не мучается, — сказала однажды доктору жена Сохати. В тот день судороги длились больше часа, и Сохати кричал так, что его слышали на улице. — Господин доктор, вы же должны облегчать людям страдания. Прошу вас, освободите от них мужа. — Жена Сохати с рыданиями опустилась на колени. — Господин доктор, будьте милосердным, убейте его!

Еще через неделю симптомы «кошачьей болезни» появились у жены Сохати, потом — у сына, у Цугинори. Болезнь пощадила лишь дочь Сохати — Фумиё.

Первым умер Сохати Хамамото. Девять лет промучилась его жена. Девять бесконечных лет просидела у постели больной матери Фумиё. А когда матери не стало, Фумиё принялась ухаживать за братом. Иногда Фумиё думала: чем она отличается от больных? Да, она может двигаться, может говорить и слышать. Но разве жизнь ее отличается от существования больных?

В начале 1956 года «кошачья пляска» приняла характер эпидемии. В апреле в больницу при заводе корпорации «Тиссо», расположенном в Минамата и выпускавшем ацетальдегид, поступила пятилетняя девочка. Она не могла ходить. Речь ее была бессвязной.

Она впадала в бред. Время от времени у нее начинались судороги. День спустя в больницу доставили сестру девочки с теми же симптомами. «Самые живые, самые непоседливые, самые смышленые дети, каких мы только знали», — сказали о девочках соседи. От матери девочек врачи узнали, что на их улице болен еще один ребенок — мальчик пяти лет. Приехав в поселок, чтобы осмотреть больного, врачи обнаружили признаки «кошачьей пляски» не только у мальчика, но и у его матери и двух старших ее сыновей.

1 мая 1956 года главный врач заводской больницы Хадзимэ Хосокава доложил департаменту здравоохранения префектуры Кумамото: «Вспыхнувшая в Минамата неизвестная болезнь имеет признаки эпидемии. В результате болезни оказывается пораженной центральная нервная система». В Минамата направились врачи из университета Кумамото. «Японский энцефалит», — вывели некоторые из них. «Церебральный паралич», — возразили им другие. «Наследственная атаксия», — настаивали третьи.

Вскоре университетские врачи сделали открытие, которое заставило отказаться и от поставленных диагнозов и от утверждения, что болезнь — эпидемическая, хотя к 1957 году в больницах Минамата и Кумамото находились уже 52 человека с одинаковыми симптомами. 20 из них умерли.

Врачи из Кумамото определили, что мозг больных поражен частицами какого-то тяжелого элемента, видимо, металла. И тогда взоры исследователей обратились к заливу Минамата, к той его части, куда от завода корпорации «Тиссо» тянулся канал — по нему в залив стекала вода с отходами производства. Анализ показал: в море у устья канала имеются частицы селена, таллия, марганца, меди, свинца, ртути.