Читаем Откровение огня онлайн бесплатно
Надя?! На улице я бы ее не узнал. На улице я вообще не обратил бы на нее внимания. Короткая стрижка, никакой косметики, джинсы и куртка, рюкзачок за спиной, холодный взгляд — это не те сигналы, на которые я реагирую.
Непринужденная, с дымящей сигаретой в руке, она появилась у моего столика в амстердамском кафе «Де ярен» чуть позже условленного времени. Эту встречу назначила она сама: у нее было ко мне какое-то дело. Я понятия не имел какое — назвать его по телефону Надя не захотела. Мы не видели друг друга двенадцать лет.
— Ну привет, Берт!
«Е» щекотнуло, «р» царапнуло. Нигде так не чувствуешь чужой акцент, как при произнесении твоего имени. Я люблю речь с акцентом. Особенно если голос приятный. У Нади был нежный голос. То, что она курила, шло ему на пользу — без хрипотцы он был бы похож на детский или, того хуже, на ангельский.
Я встал со стула и протянул Наде руку.
— Ты теперь здороваешься только со второго раза? — спросила она на хорошем голландском, отвечая на рукопожатие. Ее первое приветствие я, выходит, пропустил мимо ушей.
Я указал Наде на стул рядом со своим и в свою очередь спросил:
— Ты предпочитаешь говорить по-голландски?
— Мне все равно.
Мы перешли на русский.
Подошла официантка с двумя чашками кофе. Надя сразу же с ней расплатилась.
— Когда ты успела заказать? — удивился я.
— По дороге, чтобы выиграть время. Ты в Москве много пил кофе. Я подумала, возьму заодно и тебе, не ошибусь.
— Спасибо. А ты, значит, спешишь?
Да, она спешила. Через час с небольшим ее ждали на другом конце Амстердама, и ей еще предстояло минут сорок крутить педали: она была на велосипеде. Надя взяла с полу свой рюкзачок и сказала:
— Сразу о главном…
— Подожди, — остановил я ее и чокнулся своей чашкой с Надиной. — За тебя.
— Отличный тост, — похвалила она и сделала глоток.
— Как ты?
— Хорошо, — сказала она, как отрезала. Рюкзачок все еще лежал у нее на коленях. Она расслабила тесемку, запустила в него руку и достала книжку в черной обложке. Мелькнули русские буквы. Надя протянула книжку мне.
«Огненная книга» прочитал я и почувствовал иголки между ребрами: так это «Откровение огня», найденный и потерянный нами манускрипт из Захарьиной пустыни под Рязанью, где жил в XVI веке загадочный затворник Евларий. Его считали основателем мистического «ордена кенергийцев».
Не молод, не стар, одет как калик, босой, он не бросался бы в глаза, если бы не взгляд. На кого бы из встречных его взгляд ни падал, все торопели. Бодрый был у того калика перехожего взгляд, ничем не обремененный — откуда такой у путника, кладущего версты по разбойным русским дорогам?
Так недоумевал каждый, кто шел или ехал в тот же день и час в Суровск и встречал его. Каликов местный народ навидался, много брело их через Рязанскую землю в Москву и из нее. Убогими и ищущими были калики, этому же — словно искать нечего. Не доходя до Красного села, непонятный ходок свернул на дорогу к Лисьей горе.
Местность за Суровском была ровной, и каждое возвышение называли здесь горой. Их насчитывалось немного, и Лисья гора была среди них самой большой. Лисы на ней уже давно перевелись. Там стояли церковь и несколько домишек, где жили монахи. Первым на Лисьей горе обосновался отец Захарий, и пустынь звали Захарьиной.
Во дворе обители никого не было, когда там появился гость. Всенощная только кончилась, и монахи сидели в трапезной. Только иеромонах Константин сохранил невозмутимость, когда в дверях появился посторонний и бесцеремонно оглядел братьев. Прежде чем игумен Захарий успел что-то сказать, пришелец оказался у икон. Встал перед ними, развел руки в стороны. «И не поклонится», — поразился послушник Матюха, отрок тринадцати лет.
В порыве окликнуть неучтивого гостя отец Захарий закашлялся. С минуту глотал он воду и давил кашель, а братья смотрели на него, сбитые с толку и разобщенные — никто больше не ел. Над затянувшейся смутой вознесся голос калика. Чистый и сильный, он заворожил монахов. Первым воспрянул от очарования иеромонах Константин: что это за лад такой странный? Не пели так в русских церквах.
Отец Константин перевел взгляд на игумена, и тот отпрянул. Только появился смысл в буравчатых Захарьиных глазках, только встрепенулись еще несколько братьев, как последовали новые события. Незнакомец дал своему голосу упасть, затем повернулся к крайней иконе — писанному братом Демьяном образу Иоанна Предтечи, и перекрестился. У тех, кто сидел по левую сторону общего стола и мог видеть гостя сбоку, стало спокойнее на душе: крест его был верный, православный.
Лик Первокрестителя посветлел. Темными оставались соседние Спаситель и Богородица, Предтеча же становился все эфемернее и лучистее. Золотистое сияние сгладило резкие линии его глаз, носа и уст, святой глядел теперь на братию любовнее; живым его лик не стал, но потерял плоскостность.
Матюха вскрикнул, отец Захарий помертвел. Иконописец брат Демьян медленно поднялся с лавки, перебрался через нее и, перекрестившись, рухнул на пол. За ним встал еще кто-то, потом сам игумен, потом уже все. Отец Константин был последний. Присоединился к братии, чтобы не выделяться. По земле, как все, не распластался: молился на коленях, лбом касался пола размеренно.
Чудотворец перекрестил одну за одной все иконы и, повернувшись к отцу Захарию, дал ему знак следовать за собой. Они вышли из трапезной вдвоем, вернулся игумен один. Лицом он был красный, будто с солнца пришел. Отец Захарий встал перед братьями и сказал:
— Господь послал нам несказанную благодать: отец Евларий останется у нас.
Даже слабоумный брат Симеон понял, что это он о чудотворце. Новость вывела иноков из оцепенения. В общей сумятице двое оставались тихими: послушник Матюха и иеромонах Константин. Первому было боязно, второму — тревожно.
— Откуда пришел отец Евларий? — спросил Константин Захария, когда они остались в трапезной одни.
— Он мне этого не поведал, — отозвался игумен, погруженный в свои мысли.
— И сам не спросил?
— Язык не повернулся.
— Кто он, по-твоему? — не отступал иеромонах.
Отец Захарий поразился:
— Так ты же сам видел!
— Что — видел?
— Или сомневаешься? — ушел от вопроса игумен.
— Скажи — что я видел? В чем сомневаюсь? — требовал Константин, но своего не добился.
Отец Захарий сморщился, как от боли, и проронил:
— Ты чуду не отозвался. Оттого твои вопросы.
— Чуду ли? А что, если это обман?
— Грех такое спрашивать.
— Нет греха в вопросах.
Игумен закрыл глаза и ушел в себя.
Два года прожил отец Захарий один на Лисьей горе, уйдя из Юрьевской обители, что имелась в Суровске. Иеромонах Константин из того же монастыря был первым, кто присоединился к нему. Их хижины стояли рядом, их души были попутчицами. Условились насельники: жить будут скудно, с огорода. Меньше трудов хозяйских, больше трудов духовных. Если кто еще попросится, возьмут. Двоих еще возьмут, но не больше: если жить втроем-вчетвером, меньше забот на брата, но здесь и черта — чем больше народу, тем больше бестолковщины и помех. Не умел отказывать Захарий. На Лисьей горе жило теперь четырнадцать братьев, а сам он стал в своей пустыни игуменом.
— Прежней жизни у нас не будет, — прервал молчание Константин. — Уже завтра узнает о чудотворце вся округа, и пойдет сюда народ целыми семьями. Бабы будут здесь сновать, ребятишки. От чего мы ушли, отец, к тому и пришли.
— Что ты такое говоришь? — одернул иеромонаха Захарий. — Или ты не рад чудотворцу?
— Не рад, — тихо произнес тот, и игумен перекрестился. — Что я могу поделать, отец Захарий? Радость душе не прикажешь. Так было с нашей Юрьевской обителью и многими другими: уходит схимник за тишиной в лес, но уединение его не долго. К нему тянутся другие, пустынь растет, глядишь — и у ней уже селятся крестьяне. Все меньше леса, все больше пашен, все меньше молитв, все больше суеты. Случись еще чудо, и прощай покой навсегда. Господи, где же спасение подвижникам от этой навязчивости?
— Много же в тебе самолюбия, брат Константин, — молвил отец Захарий. — Цель монашеского жительства заключается в усвоении воли Божией и покорности ей.
Поучение игумена, еще недавно — равного ему инока, его собрата, задело отца Константина. Не по годам гладкое лицо схимника порозовело. Ему ли, с молодых лет от себя отказавшемуся, слышать такое? Константин дал вспыхнувшему в груди огню пригаснуть и сказал, глядя перед собой:
— Турынин лес мужики обходят стороной. Вот я и мыслю: заберусь туда поглубже и вырою землянку. Слышу в себе призыв к покою и напряжению духа. — Иеромонах покосился на игумена и попросил для порядка: — Дай благословение, отче.
— Не дам, — отозвался тот, уставившись в пол.
— Бог с тобой, да ты что?! — вырвалось у Константина. Он повернулся к собрату лицом и теперь не спускал с него глаз.
— Не дам, — сдавленно повторил Захарий.
— Уйду без благословения, — спокойно заявил Константин.
Игумен взглянул на иеромонаха укоризненно.
— И найдешь покой?!
— Зачем держишь? Какую цель имеешь? Скажи прямо.
— Не я имею цель, а он, — открыл отец Захарий.
— Чудотворец?!
Игумен кивнул и опять стал смотреть в пол.
— Что за цель?
— Мне это не ведомо.
— Где он сейчас?
— У тебя.
— Как?!
Брови у иеромонаха вспрыгнули, и на его лбу резко очертились морщины. Он впился взглядом в висок отца Захария и добился того, что тот повернул к нему лицо. Глаза у игумена бегали — он и сам был сбит с толку.
— Воля его. Он приказал мне отвести его в твою келью.
— Да он меня не знает! — выдохнул отец Константин и замер. В трапезной стало тихо. Иеромонах закрыл глаза, и лоб его медленно разгладился.
Я взглянул на Надю: она была по-прежнему сама невозмутимость. Так вот что у нее было за дело — она все-таки разыскала и напечатала «Откровение огня».
— Поздравляю, — сказал я Наде. — Ты добилась своего: «книга тайн», она же «самая интригующая древнерусская рукопись» — издана! Только зачем ты ее переименовала?
Ее усмешка стала резче — и только. Отличное самообладание — такого у нее раньше не было.
«Огненная книга» имела подзаголовок: «Древнерусский самоучитель по развитию экстрасенсорных способностей». Что ни придумаешь, издавая старый мистический манускрипт карманной книжкой.
— «Самоучитель», значит, — не удержался я. — Твоя идея?
— А что, похоже?
— Двенадцать лет назад я ответил бы «нет». Теперь же — все может быть. Ты стала другая.
— Разве можно стать другой?! — спросила она риторически.
Я провел пальцем по срезу, и страницы перекатились веером от начала до конца. Увидев в выходных данных на последнем листе тираж, я присвистнул:
— Пятьдесят тысяч! Рад за тебя! Без меня ты достигла большего. И давно твой самоучитель в продаже?
— Пять лет.
— Пять лет? — переспросил я машинально. — Ты нашла «Откровение огня» пять лет назад и говоришь это только сейчас?
— Это не я его нашла, — сказала Надя просто, словно сообщала что-то незначительное.
На обложке «Огненной книги» было указано издательство «Колумб». Я счел за должное, что оно получило рукопись от Нади — ее самоуверенность сбила меня с толку.
— И ты не имеешь к «Колумбу» никакого отношения?
— Никакого. Эту книжку я купила, когда была в Москве.
Я вспомнил, как она убеждала меня после потери «Откровения»: «Я опять найду его, я это чувствую!..» Она очень доверяла своим чувствам в то время. Сейчас же их у нее вроде как и не было.
— Ты обращалась в «Колумб»?
— Да.
— Откуда у них рукопись?
— Говорят, «принесли».
— Кто принес?
— А вот этого они не говорят. «Тайна бизнеса». Сейчас такая присказка стала, как раньше «государственная тайна».
— Этот «Колумб» — частное издательство?
— Да.
— Ты сказала, что «Откровение огня» официально принадлежит АКИПу?
— Я сказала, что оно мое. — Надя заметила мою реакцию. — Смешно?
— Здесь ты не изменилась.
— Да, я по-прежнему считаю эту рукопись своей. Хотя по-прежнему не имею доказательств.
— Значит, ты приехала в Москву, зашла в книжный магазин, а там на прилавке — твоя «Огненная книга»?
— Моя книга называется «Откровение огня», — поправила меня Надя. — А «Огненную книгу» я обнаружила на лотке, в переходе метро. В Москве сейчас всюду книжные лотки с ходовым товаром. Там она и лежит — среди детективов, дамских романчиков, книжонок о черной магии.
Что ж, «Огненная книга» была на первый взгляд того же сорта. Я заглянул в текст, обещавший перевернуть историю древнерусской литературы. Он был переписан современным языком. Как же просто теперь было его читать — обычные слова, короткие фразы, абзацы, знаки препинания. Неплохая, впрочем, обработка.
— Похоже, что с «Откровением» потрудился специалист, — заметил я. — Как ты сама думаешь?
— Никак. Я вообще больше не думаю об «Откровении». Решила сообщить тебе, чем кончилось дело — и поставить точку.
— Уж не присутствую ли я при торжественном закрытии нашего joint adventure [1]?
Надя усмехнулась и повторила за мной:
— Joint adventure, joint venture [2]. Когда я это услышала от тебя в первый раз, я не могла оценить твой юмор. Тогда у нас никто и не слышал о совместных предприятиях. Теперь же ими в России хоть пруд пруди…
— Ты когда была в Москве?
— Только что.
— Как она?
— Другая.
— Коротко же ты о своем городе.
— Москва больше не мой город.
— Как твоя мать?
— Как все.
— А друзья?
— Друзей у меня никогда не было.
То, что она могла стоять перед другим как стена, мне было известно.
— Ну хорошо, — сказал я, — я обещал тебе позвонить тогда… и не позвонил. Это одно. Что еще?
Я увидел: глаза ее потемнели. Но взгляда от меня она не отвела. На миг прищурилась — и в очередной раз отрезала:
— Ты не веришь, что я поставила точку в этой истории? — Надя кивнула на «Огненную книгу». — Она твоя.
— Сколько экземпляров ты привезла?
— Один. Только этот.
Кофе был выпит, разговор исчерпан — пора подниматься. Я положил «Огненную книгу» в карман пиджака и посмотрел на Надю.
— Как ты насчет коньяка? — неожиданно спросила она. — Давай выпьем на посошок.
Коньяк полдвенадцатого, да еще в теплый летний день? Но отказываться я не стал.
— Что значит «на посошок»? — спросил я.
— Ай-ай-ай, — оживилась Надя. — Славист и не знает про «посошок». «Посошок» — важный элемент русской бытовой культуры. Это последняя рюмка, на прощание, когда уже все сказано и сделано. Ее выпивают стоя, перед тем как разойтись в разные стороны. Закажешь? А я пока схожу позвоню.
