Читаем Отец Джо онлайн бесплатно

Я бы не сподобился написать об отце Джо, если бы не вдохновившее меня шоу «Мотылек» и поддержка Джои Зэндерса, его художественного руководителя, а также тяжкий, самоотверженный труд и безграничная вера Дэна Минекера, Джонатана Лэзира и Уэбстера Янса. Прежде всего я благодарен настоятелям и общине аббатства Квэр — тем, кто еще с нами и кто уже оставил этот мир, — а в особенности настоятелям Катберту Джонсону, дому Мэтью Тайлору, дому Роберту Гафу, а также брату Джону Беннету и брату Фрэнсису Верри. Я признателен за поддержку, и не только духовного свойства, отцу Джо МакНерни. А также отцу Тому Фочеру и Артуру Уэллсу.

И, наконец, я в неоплатном, с дефицит федерального бюджета, долгу у Джорджа Калогеракиса, человека терпеливого, проницательного и просто хорошего друга.

Вот он стоит на небольшом глинистом уступе, спрятав руки от холода под наплечник, и безмятежно улыбается большими гуттаперчевыми губами, глядя на неспокойные свинцовые воды Ла-Манша. Большие уши скрыты капюшоном, виднеется только мясистый, как у сурка, нос и поношенные старомодные очки; на нем черная монашеская сутана — приспособление древнее и мало спасающее от бурных потоков дождя. Ниже сутаны — ноги с безнадежно плоскими ступнями, в черных носках и больших разношенных сандалиях, торчащих из-под забрызганного шквальным ливнем одеяния, под которым — если вам, конечно, повезет — нет-нет, да и мелькнут бледные колени типичного англичанина, бугристые до чрезвычайности.

Его официальное монашеское имя — дом Джозеф Уоррилоу, однако все зовут его отцом Джо. Мне столько раз случалось видеть священника стоящим вот так, на этом самом месте, у меня перед глазами или в моем воображении. И я ни разу не мог удержаться от улыбки. Отец Джо — ну прямо вылитый мультяшный монах. А еще он — святой.

И это некогда веское, а теперь скомканное, затертое и лишенное прежней силы слово «святой» здесь не пустой звук. Оно означает не просто преданность, самоотверженность или великодушие, хотя и подразумевает их. Оно означает не просто вершину религиозного служения, хотя иной раз подразумевает и ее. Существует много набожных людей, верящих в то, что они святые, хотя на самом деле это не так, равно как есть много людей, верящих в то, что они лишены какой бы то ни было набожности, хотя на самом деле они святые.

Святым можно назвать того, кто обладает главной человеческой добродетелью — смирением. Смирением перед изобилием и богатством, ненавистью и насилием, властью, собственной гениальностью либо полным отсутствием таковой, смирением перед смиренностью другого, перед любовью и красотой, болезнями и смертью. Святые смиряют себя перед великолепием и ужасом мира, они видят в нем нечто божественное, пульсирующее и живое под мертвой поверхностью материальных вещей, нечто невообразимо более великое и чистое, чем сами эти вещи.

Этот человек — одно из тех самых созданий, что встречаются крайне редко. От него веет мягкостью и добротой так же, как от других — лосьоном после бритья. Несмотря на свое любопытство и постоянную тревогу за других, несмотря на любовь поговорить, выслушать и снова говорить, он окружен великим спокойствием И это спокойствие окутывает тебя: ты даже не замечаешь, как унимается боль, причиняемая навязчивыми идеями, как смягчаются бальзамом спокойствия сумасшедшие принципы твоего мира.

Более сорока лет, еще с тех пор как я был мальчишкой, эта грузная горгулья служила мне духовной опорой, непоколебимой и твердой, как огромный дуб на изгибе холма у монастыря, того самого холма, который сбегает к морю. Я не раз терял отца Джо и вновь находил, порой я сильно отдалялся от этой гавани, но как бы далеко, за какими туманами ни был, никогда не переставал любить его, уважать и жаждать его общества. К его мудрости я стремился, хотя мудрость эта всегда оказывалась не такой, какую я ожидал; лишь его осуждения я страшился, хотя он ни разу меня не осудил.

Всю мою сознательную жизнь он был сильнейшим союзником, заветным привратником моего потерянного Рая, маяком веры, мерцающим в океанической дымке успеха, денег, славы, моим отважным проводником в дебрях человеческой любви, моей путеводной нитью к божественному, моим отцом Джо.

Много лет назад глинистый уступ выдавался гораздо сильнее, однако с тех пор волны неумолимо подтачивали его. Отец Джо смотрит на чаек, падающих вниз и ныряющих в погоне за своим обедом. Он оборачивается ко мне, и его губы растягиваются в добродушной улыбке:

— Тони, дорогой мой, а я как раз вспоминал о тебе. Как твои прекрасные дети?

— Еще прекраснее, чем раньше. По счастью, чем они взрослее, тем меньше похожи на своего отца.

— Ну, а ты сам?

— Все еще один, отец.

— Но, дорогой мой, ты не один. Мы никогда не бываем одиноки.

— Я помню, отец Джо, я помню. Каждый раз, когда вы говорили так, я ощущал присутствие Бога. Но ощущал его в вас, через вас. Теперь же во мне пустота.

Он снова улыбнулся той самой своей улыбкой, означающей «нет» — «нет», которое на самом деле означает «да». Приняв его улыбку за приглашение, я подошел ближе. С надеждой. А вдруг на этот раз…

Но отец Джо, все еще улыбаясь, растворился, исчез в вечном дожде.

С голых, омертвевших деревьев стекает вода и холодит мое стареющее тело. Прилив бьется о неподатливую глину, трудится над ней.

Что нужно сделать, чтобы мой дорогой, добрый друг снова ожил? Отвалить камень с могилы, взять его за руку и вывести на свет. Снова увидеть, как он смеется, наставляет, исцеляет…

Вот как я познакомился с отцом Джо: мне было четырнадцать, и у меня была связь с замужней женщиной.

По крайней мере, так определяла наши отношения она, и она же говорила, что мы любовники, причем не раз повторяла, что любовники обреченные. Я был самым обыкновенным подростком и вполне довольствовался подобными экзальтированными высказываниями, хотя в действительности продвинулся с ней, выражаясь языком бейсбола, всего-навсего до второй базы. Впрочем, тогда я еще не знал, что это называлось «второй базой», так как рос в Англии.

И только много позже, посмотрев фильм «Выпускник», я понял, что моя «миссис Робинсон» была несколько старше того возраста, который называла, — а именно, двадцати двух лет. На мой же взгляд, взгляд неопытного мальчишки, она вполне выглядела на двадцатидвухлетнюю девушку; я был еще так юн, что все женщины с грудью, талией и собственными зубами казались мне одного возраста — то есть взрослыми — и представлялись таинственным вместилищем невероятных удовольствий, заслуживающих…

…невероятных, ужасных мучений. Ложкой дегтя в бочке меда наших отношений было то, что мы оба принадлежали к католической вере. И, по крайней мере, в теории — в теории для меня, на практике для нее — «там, наверху» множился ужасный счет, определявший степень греховности каждого нашего поступка, каждого жеста, слова, не говоря уж о поцелуях. Если вдруг нас настигнет смерть, если зигзаг молнии из-за огромных деревьев неподалеку ударит в наши охваченные похотью тела, если один из тех испытательных сверхзвуковых самолетов, что собирают за холмом, развалится на части и рухнет на землю (как зачастую казалось, когда пилоты заставляли свои машины преодолевать звуковой барьер)… дом-трейлер превратится в огненный шар, мы опустимся на дно, в недра ада — грешники, осужденные на вечные, невыразимые страдания.

В немногословных беседах — а чаще всего между нами устанавливалось долгое, мучительное молчание, которое она называла «экзистенциальным», — речь заходила о том, следует ли нам вообще беседовать, да и быть вместе, если уж на то пошло, нам, проклятым любовникам, охваченным муками безнадежной, порочной связи, противостоящим неодолимому соблазну сосуществования в одном городе, графстве, стране, на одной планете, в одном измерении. «То, что происходит между нами… это так скверно, — говорила она, — такой жуткий грех, мы как будто играем с огнем! Ах, зачем только мы встретились, зачем нырнули в этот котел кипящих чувств, из которого никак не выбраться!»

Все эти охи-ахи были для меня в новинку. Они походили на какой-то бред, ну да много ли я понимал? Я смутно отдавал себе отчет, что постепенно расстаюсь с детством и мне предстоит на собственном опыте учиться вести себя по-взрослому. Так что лучше не обрывать этот лепет — как говорится, нечего раскачивать лодку. Да и шутка ли — такое дело заварилось! Вот уж кем-кем — а дурнушкой миссис Бутл точно не была. Как знать, может, женщины всегда выражаются экзальтированно. Единственным моим гидом были книги, и до сих пор все шло как по писанному — прямо «Поющие в терновнике» в исполнении религиозной Кристины Россетти.

Но первый робкий поцелуй случился уже давно, и с тех пор мы целовались не раз. Я испытывал все большее беспокойство и с тревогой ждал, каким окажется следующий «котел кипящих чувств, из которого никак не выбраться».

И вот однажды, промозглым субботним утром, в самом начале весны, пришедшей в зеленый-презеленый Хартфордшир Англии на планете Земля нашей Вселенной, в год 1956-й от Рождества Христова мне выпало узнать это.

Она стояла в дальнем конце трейлера, служившем кухней, перед раковиной с горой немытой посуды. У нее за спиной было широкое окно, в котором виднелся залитый участок земли. Участок тянулся до самой реки, угрюмой и вздувшейся под струями дождя; в огороде пробивались жалкие верхушки беспорядочно натыканной растительности.

— Стоит ли? — претерпевая невыразимые мучения, сдавленно всхлипнула она.

— Думаю, стоит, — ответил я, не имея ни малейшего понятия, о чем речь.

— Но… но… — она никогда не ограничивалась одним «но», вставляя два, а то и больше. — Это же конец, мы не сможем повернуть назад, мы все потеряем!

— Ну тогда, — произнес голос взрослеющего разума, — наверно, не стоит.

— Да! Да! Нет! Нет! Разве мы в силах удержаться?! Я вся горю! Отбросим предосторожности! Отвернись!

Я так и сделал — отвернулся и закрыл глаза; меня охватило сумасшедшее возбуждение, целиком, от пяток до ресниц. Чтобы это ни было, вот оно! У меня за спиной слышались таинственные шумы; шорох одежды, расстегиваемых крючков и молний, горячее, натужное пыхтение…

«Повернись», — хрипло прошептала она. Я повернулся. «Открой глаза». Я открыл. Она стояла с закрытыми глазами, склонив голову набок, длинные волосы откинуты на белые, хрупкие, обнаженные плечи — Мадонна Мороси в раме из залитого дождем широкого окна. Я нервно опустил взгляд на ее груди. Они оказались маленькими, слегка разными по размеру и плосковатыми. По правде говоря, очень плоскими. И соски выглядели какими-то чересчур большими. Наверняка ребенок, с виду милый малыш, был тем еще обжорой.

Впервые в жизни я увидел груди живьем. Если не считать соответствующие журналы. Интересно, у всех такие? Я как раз прочитал «Четыре квартета», [1]и образ старика Тиресия с морщинистыми грудями все стоял перед моим мысленным взором.

Потом она поцеловала меня. Ее губы, да и все лицо, горели, как у моего младшего брата, когда тот лежал с температурой. Она придвинулась ближе. Сквозь ткань рубашки я почувствовал тепло ее кожи, потом — прикосновение чего-то, должно быть, сосков. Я сунул руку под платье — между животом и бедрами. «Нет! Нет!» — зашептала она, накрыв мою ладонь. Но в то же время едва заметно подтолкнула ее вниз. Когда же я внял ее побуждающим толчкам, она воспротивилась, однако снова начала подталкивать мою руку, с еще большей настойчивостью. «Нет, ты не должен! — всхлипывала она. — Это грех, смертный грех, вечный огонь в аду!» И опять передвинула ладонь ниже. Прямо учебник с разбором примеров «нет» в значении «да», хотя я был слишком молод, чтобы воспринять подобные фокусы психологии. Я спустился чуть ниже — вслед за ее рукой. Снова сопротивление. Мы поднялись. Но невысоко — все-таки прогресс был налицо. Вниз… вверх, вниз… вверх, вниз… Теперь уже моя ладонь целиком скрылась под платьем, шаг за шагом неумолимо продвигаясь вниз. Я ощущал шелковистость кожи и приятную мягкость плоти. Которая становилась все мягче. Куда же мы проникли? Далеко вниз, уж это точно. Я содрогнулся от незнакомых ощущений, волнами накатывавших на меня. От возбуждения закружилась голова — Тиресий наверняка воспользовался пудрой…

Впервые Бен и Лили появились в местной католической церкви год назад. Она — миниатюрная и стройная, он — большой и мускулистый, на голову выше жены. Несмотря на порядочный срок беременности, она надела длинное облегающее платье-сорочку, подчеркивавшее налитые груди и выпирающий живот. Открытые кожаные сандалии демонстрировали крохотные стройные ножки. Среди собравшихся воскресным утром прихожан — большей частью старомодно одетых вдов-англичанок, страдавших от похмелья рабочих-ирландцев и пепельно-серых матерей с шумными выводками — Лили выделялась своим нарядом, не лишенным богемности.

Глядя на Бена, можно было подумать, будто тот всю ночь подвергал себя действию электрошока. Густые жесткие волосы топорщились клочьями, одежда всегда была мятой и точно где-нибудь расстегнутой, а на носу сидели видавшие виды очки с невероятно толстыми стеклами в черепаховой оправе.

Похоже, у них не было друзей, и они держались особняком; о том, где живут, не знал никто и меньше всех — наш древний, пропитый приходской священник отец С. Мог (Сэмюэл Мог: мы, мальчишки, прислуживавшие в алтаре, прозвали его отец Смог).

В положенное время на свет появился малыш Бутл; Лили носила младенца в какой-то нарочито крестьянской манере — с упором на бедро. Пол ребенка оставался загадкой, на младенце не было стандартных опознавательных знаков розового или голубого цвета; в любое время года его заворачивали в нечто, что моя мать язвительно называла «этими пеленками». Про Бутлов мало что знали, разве только то, что Бен занимался какими-то секретными исследованиями — как-то связанным с ракетами или реактивными самолетами. Поскольку церковь была тем единственным местом, где они встречались с нами, мирянами, выяснилось также, что Бен весьма набожен. Кроме воскресной мессы он посещал и необязательные службы, к примеру, вечерний розарий, во время которого молились за советских безбожников.

Вообще-то мы нигде не пересекались, но в мои обязанности входило прислуживать во время мессы. Эту свою обязанность я ненавидел не только по причине зубодробительной латыни, но и потому, что отец Смог в последний раз чистил зубы в честь победы над кайзером Вильгельмом и своим дыханием сразил бы наповал самого святого Франциска не гнушавшегося ухаживать за прокаженными. Во время омовения рук, когда алтарнику полагалось окропить руки священника помазанное лицо святого отца приближалось к моему почти вплотную, и это было похоже на газовую атаку в окопах французского Вердона.