Читаем Освещенные аквариумы онлайн бесплатно

Двор чем-то напоминал декорацию из фильма Хичкока, только вот Клер ни капли не походила на Грейс Келли. В этом старом парижском квартале она обреталась последние четыре года, веря, что оказалась здесь не случайно и уже не мысля себе жизни где бы то ни было еще. Двор представлял собой прямоугольную коробку с шестиэтажными стенами и булыжной мостовой. В центре красовалась статуя юного эфеба с рогом изобилия в руках, со всех сторон окруженная высокорослыми зелеными растениями, скрывающими помойку. Примерно двадцать квартир принадлежали жившим в них владельцам, и только в бывших комнатках для прислуги без конца менялись постояльцы. В соответствии со сложной иерархией, построенной на точности измерений, каждый помнил, что, хотя голосование во время ежегодного собрания жильцов проводится на демократической основе, никто не должен простирать свои притязания за рамки имеющихся в его распоряжении квадратных метров. Зимой здесь царил всепоглощающий покой. Зато в теплые дни, когда окна распахивались настежь, жизнь обитателей дома во всем своем многообразии выплескивалась во двор.

— Ты сваляла большого дурака, — не вынимая рук из карманов, загадочно изрек ее отец, явившись взглянуть на светлое, но не слишком просторное помещение на третьем этаже. Хорошо помня, какое влияние имеет на нее этот человек, но твердо решившись купить здесь трехкомнатную квартиру, Клер сдержалась и не стала требовать от него пояснений. Наняв по объявлению какого-то старика-венгра, она выкрасила стены в желтый цвет. Она огорчилась, узнав через несколько месяцев, что он умер, и еще долго вспоминала симпатичного дедка, который с чуть насмешливой улыбкой сказал ей: «Надоест этот канареечный колер, перекрашу вам тут все в зеленый или в синий, как пожелаете». Она подумала о разных квартирах, в которых он оставил свой след. «Что происходит с тем, к чему мы приложили руку, после нашей смерти, — размышляла она тогда. — Не делай ничего — и никогда не умрешь. Не наследи…» Впрочем, эти потаенные мысли не очень-то ее утешали.

— Неужели ты сможешь здесь выдержать? — спросила мать, высунувшись из окна.

Клер не стала отвечать, что этот двор идеально гармонирует с ее тягой к замкнутым пространствам. Эта тяга добавилась в виде очередного пункта к и без того длинному списку фобий и навязчивых идей, которые ее одновременно пленяли и душили. Камеи, запаянные в стекло, — будь у нее средства, она накупила бы их еще больше; калейдоскопы; прозрачные пластмассовые шары, заполненные искусственным снегом… Последние хранились у нее в темном углу кладовки, сложенные в четыре картонные коробки, теряя по каплям пожелтевшую воду. Что касается фобий, то она до ужаса боялась утонуть. Кроме того, опасалась туннелей, пещер, подземелий и призрачных поездов, в которых регулярно умирала от удушья в страшных снах. Она предполагала, что это расстройство объясняется, скорее всего, трудными родами, в результате которых она появилась на свет; наверное, ей пришлось немало попотеть, чтобы выбраться из материнского лона. Проще всего было бы спросить об этом у матери, но она остерегалась затрагивать столь взрывоопасный с точки зрения чувств сюжет и предпочитала махнуть на него рукой.

Как-то зимним утром в дом въехал — чуть ли не крадучись — месье Ишида. За какой-нибудь час двое молчаливых рабочих втащили к нему два десятка совершенно одинаковых картонных коробок и кое-что из мебели, явно только что из магазина. В тот же вечер Клер увидела своего соседа-японца. Он сидел на балконе и пил чай, как будто век прожил в их дворе. Она немедленно почувствовала расположение к этому улыбчивому и вежливому человеку. Прочие жильцы, обычно весьма подозрительно относящиеся к иностранцам, как-то быстро и не сговариваясь признали его за своего. Он прекрасно говорил по-французски, хорошо одевался, регулярно ходил на работу, иногда уезжал — на два-три дня, не больше, — и выписывал «Геральд трибюн». Три недели спустя после вселения он ошарашил Клер, пригласив ее к себе на чай. Было это утром, в подъезде. Она тут же выдвинула гипотезу, которую в конце концов сочла единственно верной: он желал познакомиться с соседкой, дабы в дальнейшем избежать возможных обвинений в подглядывании — все-таки их квартиры располагались окнами друг к другу. Клер знала за собой слабость с подозрением относиться к любой инициативе, исходящей не от нее самой.

К радости молодой женщины, подобные приглашения стали следовать одно за другим. Ишиду удивляло, с каким удовольствием она поддерживает с ним вежливую беседу, никогда не демонстрируя признаков усталости. Он взял на заметку некоторые странности Клер, но воздерживался от любых суждений на этот счет. Благодаря неукоснительному повторению одних и тех же жестов она и в самое будничное занятие привносила какую-то мистику, превращая ритуал чаепития у соседа в священнодействие. Поначалу это его забавляло, потом стало сердить, потом он привык и в конце концов сам стал получать от нового неожиданного знакомства странное удовольствие. Он и предположить не мог, что формальное приглашение на чашку чая обернется прочной привычкой.

В тот день месье Ишида получил из Японии очень редкий сорт зеленого чая. Устроившись друг напротив друга за низеньким столиком — на полу, по-турецки, на шелковых подушках, — они молча попивали светящуюся жидкость. Клер листала журнал с фотографиями. Свои рыжие волосы она стригла очень коротко. Хозяин квартиры, привыкший к черноволосым, гладко причесанным японкам, мысленно пытался вообразить себе, каково это — провести ладонью по ее голове, почувствовав под пальцами сухость непокорных колосков. Когда он в первый раз увидел ее возле почтовых ящиков, ему сразу вспомнились слова одного француза-литератора, с которым они вместе летели в самолете. «Во Франции рыжая женщина, — поведал тот, — предел мечтаний любого писателя». Самого его встречала в аэропорту рослая брюнетка.

Клер задумчиво переворачивала страницы журнала. Ишида чувствовал признательность за то, что она просто сидит здесь, не произнося ни слова. Понимала ли она, что способность к молчанию — это самое японское, что было в их отношениях? Раньше ему пришлось выдержать несколько устроенных ею настоящих допросов, отвечая на все более конкретные вопросы о роли снега в японской литературе, о самоубийстве влюбленных, о синто, поездах, криптомериях [1], Ибусэ [2], Дадзае [3]или плывущем мире [4]. Ее любознательность, казалось, не ведает границ, и Ишида лишь поражался количеству книг о Японии, которые она уже прочла. Случалось, он не знал ответа на ее вопрос и тогда рекомендовал ей того или иного автора, чьи книги читал в юности и не помнил из них ничего, кроме ощущения восторга от чтения. В любом случае лакуны в его познаниях не имели значения. Соседка следовала собственной романтической схеме, отступать от которой не собиралась. И он неделя за неделей послушно рисовал перед ней ту Японию, какую она видела в своих мечтах, словно терпеливо создавал сложную, но лишенную смысла миниатюру. Ему припомнился анекдот из жизни португальского поэта Пешоа, чьи последовательно менявшиеся личности восхищали его в юности. Писатель как-то проговорился, что пьет чай из фарфоровых чашек с рисунком на японские мотивы. И вот в один прекрасный день его познакомили с японским ученым, который проездом оказался в Лиссабоне. Тот начал рассказывать ему о своей стране, и этот рассказ вызвал у Пешоа жестокое разочарование. В конце концов он решил выбросить из головы слова японца и вернуться к созерцанию своих чашек, служивших ему неиссякаемым источником вдохновения. Вот и Ишида ждал момента, когда Клер вздрогнет зябкой дрожью, неизбежно настигающей любого западного человека при контакте с Японией, — и словно от ледышки, неожиданно скользнувшей за шиворот.

Иногда по вечерам, после бокала-другого вина, он делился с ней своими детскими воспоминаниями. Рассказывал о храме Кинкаку-дзи, который впервые увидел подростком солнечным утром зимнего дня.

— Снег тонким слоем припорошил деревья и кровлю, будто их посыпали сахарной пудрой… — сказал он.

И вдруг рассмеялся. Подобные вспышки веселья, которыми он сопровождал едва ли не каждую произнесенную им фразу, слегка выбивали Клер из колеи, казались ей какой-то изощренной хитростью, оскорбительной для серьезности ее исследовательского настроя, и тогда она, немного мстительно, погружалась в созерцание воображаемого храма или других экзотических образов, принадлежавших только ей одной.

Понемногу жизнь Клер начала вращаться по одной и той же орбите, описывая широкие концентрические круги вокруг страны, которую отныне она смело могла включить в список своих излюбленных мест, куда посторонним доступ был закрыт. Япония, этот чарующий остров, на протяжении веков противилась любому чуждому проникновению в совершенство своего мира, защищаясь от яда западных изобретений — христианской религии, стульев, откровенности и логики. Тогдашняя Япония виделась ей заснеженным садом, чистоту которого еще не нарушили ничьи следы. Она протянула ему журнал. На развороте были фотографии мужчин и женщин, сделанные в токийском метро, — все они спали.

— Взгляните, — сказала она. — Они спят, но, прежде чем сомкнуть глаза, они не забыли покрепче ухватиться за свои вещички. Мы всегда так делаем: зажимаем рюкзак ногами, наматываем на руку ремень сумки. Мы не умеем расслабляться. Потому что боимся их потерять, если рядом чужие. Вам так не кажется?

Зазвонивший — очень кстати — телефон прервал этот разговор, продолжения которого Ишида уже побаивался, не желая вдаваться в излишние тонкости. Он поднялся с гибкостью, которую Клер приписала его ежеутренней гимнастике, подсмотренной ею через окно. Он повернулся к ней спиной и заговорил по-японски. В этот вечер ее не покидало странное ощущение дискомфорта, как будто терпкий и слишком крепкий чай отравил их близость. Что-то было не так, но что именно — она не понимала. Может, это начало очередной фобии? Приступ паранойи? Предчувствие неудачи? Предвестие долгого периода черной меланхолии? Она сморгнула, изгоняя вон всех своих демонов, и окинула взглядом спину Ишиды, сверху вниз. Он — мужчина, но о его личной жизни она не знала ничего. Она вообще ничего не знала о сексуальной жизни мужчин-японцев. Ей вспомнилось, как подростком она встречалась с приятелем-камерунцем. В последний момент, поддавшись страху, она отказалась с ним переспать, тут же обругав себя расисткой. Он повел себя очень мило, как будто уже привык к таким фокусам. Но в ее памяти этот эпизод так и остался нерешенной проблемой, окрашенной стыдом за неспособность к преодолению определенных барьеров. Мускулистое, подобранное тело японца внушало ей беспокойство. Не красавец, но исходящая от него сила парализовала Клер, заставляя замереть в сладком ступоре. Ишида двигался так же, как разговаривал, — останавливаясь ровно в той точке, за которой дальнейшие слова и жесты не имели практической пользы. Все его тело тогда застывало, потрясая ее своей грацией.

Он положил трубку и вернулся к столу. Выглядел он озабоченным.

— Что-нибудь случилось? — спросила Клер.

Он отрицательно покачал головой и улыбнулся уголком рта.

— У вас сейчас много работы? — продолжала расспрашивать Клер.

На вопрос, чем он занимается, заданный во время первой встречи, он ответил ей, что служит атташе в посольстве Японии, добавив, что воспринимает свое назначение в Париж как огромную честь, потому что очень любит Францию.

— А во вторник вас не было, — небрежно бросила она.

Ишида не удивился. Он знал, что за ним наблюдают. Время от времени он различал в темноте квартиры силуэт Клер, неподвижно застывшей за шторой в полной уверенности, что ее никто не видит.

— Мы устраиваем в Тулузе выставку японской архитектуры. Я ездил на ее открытие.

Клер почувствовала, что после телефонного звонка в Ишиде произошла какая-то перемена. Его мысли витали где-то далеко: Ишида и Клер немного посидели молча, глядя глаза в глаза, но не видя друг друга. Ишида приподнялся, чтобы налить им еще чаю, и тут Клер вдруг вскочила на ноги.

— Смотрите! Смотрите скорее! Вон, напротив! Ну надо же! — воскликнула она.

Триумф в ее голосе мешался с гневом. Пальцем она указывала во двор, где в этот миг разворачивалась давно ожидаемая ею катастрофа. Действительно, в одном из окон загорелся свет. С тех пор как она сюда въехала, квартира прямо над ней оставалась незанятой, но она сознавала, что долго это блаженство не продлится. Зная, что Клер болезненно боится любого шума, Ишида понимал, что для его соседки это действительно событие чрезвычайной важности. Стоя рядом с ней возле окна, он тоже смотрел во двор. Окно распахнулось, потом какой-то мужчина вышел на балкон и принялся внимательно оглядывать фасады напротив. Им показалось, что на гостиной японца он задержался дольше, чем на остальных окнах. Клер и Ишида сейчас же отпрянули прочь и скрылись в глубине комнаты.

— Это было слишком хорошо! — с тяжким вздохом произнесла Клер и без сил опустилась на пол, словно солдат побежденной армии.

Она окинула взглядом тихую светлую комнату и почувствовала горькое сожаление о канувших в вечность сладостных минутах нормального существования. Она уже измучилась от собственной беспомощности перед лицом реальной жизни со всеми ее каверзами.

С горящим взором, уставившись в одну точку где-то над головой Ишиды, Клер заговорила — быстро, зло, с сумасшедшими нотками:

— Откуда он только взялся? Как вы думаете, он один? Надеюсь, он не приволок с собой целый выводок детворы и жену в придачу! Потому что мне тогда придется съехать. Не понимаю! Обычно консьержка точно знает, если кто-нибудь новенький вселяется, а тут… Ни сном ни духом!

Клер умолкла и глубоко вздохнула, силясь успокоиться. Пока она сидела, прикрыв веки, и размышляла, как ей выжить в этой катастрофе личного масштаба, Ишида продолжал сосредоточенно изучать освещенное окно. При виде мужчины на него навалилась внезапная усталость — так тело протестует против застарелой боли, о которой успело благополучно забыть. Клер открыла глаза и вздрогнула, наткнувшись на жесткий взгляд соседа. Ишида спохватился и с ласковой улыбкой проговорил:

— А вы пробовали…

Она не дала ему договорить. В том, как скривился ее рот, Ишида узнал признак чисто западного безумия — прогрессирующее безволие, предвещающее нервный срыв.