Читаем Остров на Луне онлайн бесплатно

Остров на Луне Глава 1 [О Вольтере] На Луне рядом с могущественным материком есть остров, имеющий некоторое сходство с Англией, и, что ещё более удивительно, народ этого маленького острова так похож на англичан, а их язык так напоминает английский, что вы подумаете: а не оказались ли вы среди своих знакомых? На этом острове обитают три философа: Соскинс Эпикуреец, Жвачкинc Киник и Глоткинс Пифагореец. Я называю их по именам философских сект, хотя о самих сектах ничего здесь не говорю, поскольку они давно вышли из моды, но секты эти и до сих пор существуют, а их представители всё так же полны тщеславия. Однажды эти три философа собрались вместе и стали думать ни о чём. К ним присоединился Столп Этрускер Антикварий и после кучи бессмысленных вопросов сел с ними рядом и стал о чём-то толковать, но никто его не слушал. Так они занимали себя, когда слегка навеселе явилась миссис Сверлинг. Уголки её рта выглядели уж не знаю как, но очень странно, так, словно она надеялась, что вы не составите о ней для себя дурного мнения, как бы твердя: «Будьте уверены, все мы несчастные создания!» Итак, миссис Сверлинг присела и сделала вид, что с напряжённым вниманием слушает Антиквария, который с притворным увлечением рассуждал, как казалось, о целомудренных котах. Но это было не совсем так: она думала о форме, которую в этот момент приняли её глаза и рот, а Антикварий думал исключительно о своей вечной славе. Три философа в это время пытались подавить смех, вызванный не видом миссис Сверлинг, не болтовнёй Антиквария, а тем, что творилось в их воображении. Это прекрасное общество стало ещё замечательнее, когда к ним стремительно подлетел Газ Пламинг — ловец воздуха. Все привстали и с преувеличенной любезностью поприветствовали его. Столп Этрускер и Газ Пламинг уставились друг на друга; их языки сыпали вопросами и ответами, но их мысли были заняты чем-то совсем иным. — Мне не нравятся его глаза, — заявил Столп Этрускер. — Он безмозглый щенок! — ответил Газ Пламинг, осклабившись. Три философа, широко раскрыв рты, внимали сим поучительным рассуждениям, при этом Киник улыбался, Эпикуреец созерцал пламя свечи, а Пифагореец играл с котом. — Сэр, — сказал Антикварий, — я пролистал сии труды и утверждаю, что это совершеннейшее не то. Мне кажется, это самый мерзкий, ничтожный и бесполезный хлам, который можно только себе… — Что вы говорите? Что вы говорите? — перебил его Газ Пламинг. — Неужели? Неужели? Хотел бы я посмотреть, как бы вы сами написали. — Сэр, — продолжал Антикварий, — вот вам моё мнение: автор — бессмысленный чурбан. — А доказательства? Доказательства? — трещал Газ Пламинг. — Почему? Почему? Я думаю, это отвратительно — называть чурбаном человека, о котором вы ровно ничего не знаете. — Доказательства, сэр? — ответил Антикварий. — Я приведу вам в качестве доказательства пример. Однажды, прогуливаясь по улице, я увидел целую тучу ласточек на ограде старого готического сквера. Они, казалось, уже были готовы к перелёту, как говаривал Плиний. Я посмотрел наверх, и тут какой-то эксцентричный юноша дёрнул меня за рукав и закричал: «Умоляю, сэр, скажите, чьи они?» С величайшим презрением я повернулся к нему и процедил сквозь зубы: «Пааашооол вооон, кретииин!» «Кретин? — завопил он. — Кого вы называете кретином? Я только вежливо спросил вас». Мне сильно хотелось отколотить этого парня, однако он был куда больше меня… Тут Столп Этрускер неожиданно умолк, и Газ Пламинг задумчиво произнёс: — А в самом деле, этот человек не кажется мне таким уж кретином; похоже, он просто проявлял любознательность к творениям природы. — Ха-ха-ха! — рассмеялся Пифагореец. — Ха-ха-ха! — эхом отозвался Газ Пламинг, сводя на нет доводы своего собеседника. Столп Этрускер вскочил и, сжав кулаки, уже приготовился дать отпор противнику, но в это время в комнату вошёл Угол Тупинг. Выворачивая на ходу карманы, из которых посыпалось множество бумажек, он вежливо поклонился, повернулся кругом, сел, вытер носовым платком вспотевший лоб и, зажмурив глаза, почесал затылок. — Итак, джентльмены, что за ссора? — поинтересовался он. Киник ответил: — Они спорят по поводу Вольтера. — Да-да, — поддержал Эпикуреец, — и немного поиздевались над ним. — И теперь пытаются соединить свои души с плотью, — заключил Пифагореец. Усмехнувшись, Угол Тупинг заметил: — Вольтер ни черта не смыслил в математике. Клянусь честью, человек, не понимающий математики, должен быть болваном! Газ Пламинг резко повернулся в кресле и воскликнул: — При чём тут математика? Вольтер поставил множество философских вопросов. Угол Тупинг закрыл глаза, пояснив, что с закрытыми глазами он лучше соображает, и возразил: — Во-первых, потому что ставить вопросы может и дурак, но нужен здравый смысл, чтобы решать их. Вопрос и ответ так же различны, как прямая линия и дуга. Во-вторых… — Во-во-во! Во-вторых — Во-ВоВольтер дурак! — вставил Эпикуреец. — Тьфу ты чёрт! — произнёс математик, с удвоенной энергией расчёсывая свой затылок. — По крайней мере, из-за этого не стоит ссориться. Антикварий снова привстал, громко прокашлялся, показав силу своих лёгких, и провозгласил: — Но, дорогой мой сэр, Вольтер запутался в материи и смыслил только в том, что у него перед носом, как и это животное под ногами Пифагорейца, играющее с собственным хвостом. — Ха-ха-ха! — рассмеялся Газ Пламинг. — Им гордилась Франция! А вот я достал бутылочку с воздухом, которая принесёт чуму. Антикварий пожал плечами и в течение получаса, пока Газ Пламинг говорил, не проронил ни слова. И вот величественной поступью к ним приблизился законодатель Безмен, неся в голове очередное постановление парламента, утверждавшее, что в свободном государстве вводить постановления парламента — это великий позор. Он так углубился в свои размышления, что забыл даже поздороваться с обществом. Уголки рта у миссис Сверлинг поползли книзу. Глава 2 [Остальные персонажи] Вслед за этим в комнату вошли Тилли Лалли Прихлебалли, Арадобо Декан Марокканский, мисс Нервинг, миссис Нанни по прозвищу Весёлый Горшок, сестра Агатист, жена Газа Пламинга болтушка Гэбл и маленький Рамкинс. (Если мне не удалось, хотя бы отчасти, представить вам характер каждого из них, зовите меня Ослом или Ослиной Задницей). Глава 3 [О Фебе] На Луне, когда Феб встал над её восточными садами, Киник запел: — О, приди, я песнь спою! — Трубач наш в шляпу нафекалил, — продолжил Эпикуреец. — И на башку себе напялил! — добавил Пифагореец. — Нет-нет, так нельзя, — запротестовал Киник, — надо начать сначала. У Феба важная походка, Двойной живот, три подбородка. «Хотите быть ещё круглее, Ваша честь?» «Ох-ох! Пусть остаётся так, как есть!» Миссис Сверлинг посмотрела на них так, будто они имеют в виду именно её. Тилли Лалли загоготал, как садовая трещотка, а Арадобо полюбопытствовал: — А кто такой Феб, сэр? — Это бог физики, живописи, перспективы, — ответил, не раздумывая, Угол Тупинг, — геометрии, географии, астрономии, кулинарии, химии, механики, тактики, патологии, фразеологии, остеологии, соматологии — короче говоря, все искусства и науки, словно чётки, украшают его шею. — А гравирование туда входит? — спросил изумлённый Арадобо. — Безусловно! Вы поняли меня совершенно правильно, — подтвердил Угол Тупинг. — Да-а-а! — протянул Арадобо. — Он был велик, как Чаттертон, — Тилли Лалли обернулся к математику и осведомился: — Кто это был велик, как Чаттертон? — А почём я знаю? — пожал плечами Угол Тупинг. — Кто это был, Арадобо? — Ну как же, сэр, — удивился Декан Марокканский, — этот джентльмен, о котором только что пели песню. — Аа-а! — сокрушённо покачал головой Тилли Лалли. — Я не слышал песни. О чём там было, Угол Тупинг? — Хм, — презрительно хмыкнул математик. — Ерунда, нонсенс! — М-м-м! — промычал Тилли Лалли. — Это был Феб! — подсказал Эпикуреец. — О да, именно этот джентльмен! — обрадовался Арадобо. — Умоляю, сэр, — воскликнул Тилли Лалли, — кто такой Феб? Угол Тупинг ответил: — У язычников в древние времена существовал культ богов, которым они поклонялись и приносили жертвы. Вы можете почитать об этом в Библии. — Да-да! — закивал Арадобо. — Кажется, я читал в Библии о Фебе. — Арадобо, вам следует думать, прежде чем говорить! — обрезал его Угол Тупинг. — Ха-ха-ха! — захохотал Тилли Лалли. — Он спутал его с Фараоном. — Мне стыдно за вас, — возмутилась сестра Агатист. — Вы издеваетесь над библейскими именами! — Должен вам заметить, миссис Рогатист, что в этом нет никакой беды, — заявил Тилли Лалли. — Нет-нет! — вступил в беседу Газ Пламинг. — У меня дома есть камера обскура. О чём это вы говорили? — А действительно, — пролепетал Тилли Лалли, — какое отношение это имеет к Фараону? — Фу, чушь какая! — фыркнул Пифагореец Глоткинс. — Можете вздёрнуть своего Фараона и всё воинство его! Жвачкинс, давай-ка споём ещё! И Киник запел: — Боги, к чему мне иная награда? Гений и слава — вот всё, что мне надо! Остальные философы хором подхватили: — Всё, что мне надо! Всё, что мне надо! Арадобо же только кусал нижнюю губу. Глава 4 [О религии] — К чёрту имена! — загремел Пифагореец. — Чем Фараон лучше Феба или Феб лучше Фараона? — К чёрту их обоих! — поддержал его Киник. — Не богохульствуйте! — оскорбилась сестра Агатист. — Ну что вы, миссис Рогатист, — возразила Нанни Весёлый Горшок. — Мне кажется, нет ничего богохульного в том, чтобы сказать: «К чёрту Фараона!» — О! — негодующе воскликнула сестра Агатист. — Вам следует держать язык за зубами, потому что вы никогда не говорите про Священное Писание и не даёте мужу ходить в церковь. — Ха-ха! — засмеялся Газ Пламинг. — Что я слышу! Вы не любите ходить в церковь? — Но, мне кажется, человеку может быть хорошо и дома, — ответила миссис Нанни. — Если бы моё ремесло не заставляло меня ходить в церковь, — сказал Газ Пламинг, — я передушил бы всех священников, это скопище лжи… — О! — воскликнула сестра Агатист. — Если бы не церкви и храмы, я бы не прожила так долго. Девочкой я вставала в четыре часа утра. Мне приходилось бегать, как бесёнку, пока я не согревалась. Я простаивала всю службу, пока не валилась с ног. А преподобный Грозошляпкинс в порыве невероятной страсти пинал подножие кафедры, отрывал рукава от рясы, поджигал свой парик, а затем швырял его в толпу. Он кричал, топал ногами, бил себя в грудь, пот катил с него градом — и всё это ради спасения душ своей паствы. — Я уверена, он был отъявленный мошенник и негодяй, — заявила миссис Нанни Весёлый Горшок. — Если бы я была мужчиной, я бы подкараулила его у подножия кафедры, пнула хорошенько и убежала! — Ты бы пнула его, невежественная шельма? Посмотрела бы я, как ты пнешь хотя бы одного священника и как тебя потом отдерут за уши! — Ай-ай-ай, какая святоша! — отвечала другая. Тут мистер Пламинг внезапно подлетел к камину, сунул голову в огонь и, когда пламя охватило его волосы, стал метаться по комнате или… да нет, конечно, — я просто вас дурачу. Глава 5 [О Чаттертоне] Угол Тупинг принимал мистера Рамкинса, Арадобо и Тилли Лалли в своём рабочем кабинете. Арадобо спросил: — Скажите, пожалуйста, Чаттертон был математиком? — Вовсе нет, — воскликнул Угол Тупинг. — Надо быть просто идиотом, чтобы так думать. — А я так совсем и не думаю, я просто спросил, — пояснил Арадобо. — Как можно не думать, что он им не был, и, тем не менее, спрашивать, был ли он им? — О нет, сэр, я думал, что он был, до того, как вы ответили мне, но потом я стал думать, что он не был. — Сначала вы думали, что он был, — повторил Угол Тупинг, — однако, после того как я сказал вам, что это не так, вы стали думать, что он не был. На каком основании вы… — О нет, сэр, — перебил Арадобо, — я думал, что он не был, но спросил, чтобы знать, был ли он. — Как это может быть! — возмутился Угол Тупинг. — Как можно спрашивать, был ли он, и думать, что он не был? — Почему-то мне пришло в голову, что он не был, — оправдывался Арадобо. — Почему же вы сказали тогда, что он был? — не отступал Угол Тупинг. — Я так сказал? Неужели? Мне кажется, я так не говорил. — Говорил он так? — Да, — подтвердил Рамкинс. — Но я имел в ви-виду, — начал заикаться Арадобо, — я-я-я не мог так ду-думать. Че-че-честное слово! Сэр, я думал, что вы с-с-сами скажете мне, как это б-б-было. Тогда Угол Тупинг почесал подбородок и сказал: — Всякий раз, когда вы думаете, Арадобо, думайте про себя. — Про кого, сэр? — переспросил Арадобо. — Всякий раз, когда я думаю, я должен думать про меня? Я так и делаю! — заулыбался он. — Первым делом, когда я думаю, я… — Тьфу ты, дьявол! — не выдержал Угол Тупинг. — Не будьте дураком! В этот момент Тилли Лалли взял со стола квадрант и спросил: — Для чего эта хитрая штука? Это, случайно, не солнечные часы? — Да, — ответил Рамкинс, — но они сломаны. В этот момент вошли три философа, и над собранием нависла темнота. — Ну что, — мрачно произнёс Эпикуреец, — может, выпьем рома с водой и удавим этих математиков? Эй, Арадобо, скажи что-нибудь! И Арадобо забормотал: — Ко-когда я только начал дудумать, я сперва решил, что Чаттертон был знамя-нитий ломанист, ведунист, писгоник, свинограф и шляпограф. Первым делом я подумал, что он ел очень мало, а это опасно. Он спал очень мало, а потому его свалила чихотка и эта, как она называется? Корячка, что ли? Ну, в общем, он заболел и умер. Постепенно кабинет заполнялся остальными персонажами этой книги, и никто ничего не мог добавить к вышесказанному. Глава 6 [О хирургии] Все разошлись по домам, в кабинете остались только философы. Соскинс спросил: — Как по-вашему, стихи Пиндара лучше, чем живопись Джотто? — У Плутарха нет ничего о Джотто, — ответил Глоткинс. — Но, — возразил Жвачкинс, — Джотто был итальянец. — Прекрасно, но это ничего не доказывает, — заметил Соскинс. — Плутарх был мерзкий и невежественный молокосос, — заявил Жвачкинс. — Ненавижу ваших подлых мошенников. Вот Арадобо через какие-нибудь десять или двенадцать лет станет гораздо более гениальной личностью. — О да, — согласился Пифагореец, — Арадобо обещает быть неглупым малым. — Я вообще считаю, — продолжал Жвачкинс, — что из любого набитого дурака можно сделать умника, если только правильно его воспитывать. — Катитесь ко всем чертям с вашими рассуждениями! — воскликнул Эпикуреец. — Терпеть не могу рассуждения и всегда полагаюсь только на интуицию. — И всё же, — добавил Глоткинс, — хотел бы я видеть, как Джек Потрошиттер вспарывает кишки этому Плутарху. Джек понимает в анатомии получше любого грека. Он одним махом всаживает свой хирургический нож по самую рукоять, потом четверть часа копается руками во внутренностях. Он не обращает внимания на вопли пациентов, хотя кричат они изрядно. Он чертыхается, запускает руки всё глубже и глубже и грозит выскрести им все кости изнутри, если они не будут лежать смирно. Какого дьявола валяются эти бездельники в клинике, если они не дают хорошенько себя покромсать! — Пускай повесится этот твой Джек, — сказал Соскинс, — давайте лучше споём. И Жвачкинс запел: — Когда Разврат явился в мир В желтушечном халате, С распутницею сей вампир Зачал дитя в разврате. Дитя плешивое ползёт Из чрева греховницы. «Отныне мой блудливый род Вовек не истребится!» Дитяте не давала мать Ни молока, ни каши, И грудь пришлось ему сосать У самого папаши. Хирург — так звали малыша — Лелеял мысль о мести, Как мать, ножом распотроша, Уложит он на месте. Преострый нож заносит он И бьёт её с разгона, Но, в убиенную влюблён, Берёт её он в жёны. Из чрева мёртвой поутру Родится лихорадка, «Теперь вовек я не помру! — Танцует муж вприсядку. — Для опытов я напложу Чертей себе на смену. Сперва цингой их заражу, Закупорю им вены». Вот чадо стало опухать, Отец кричит: «Удача, Водянку мы открыли, мать, И мир наш стал богаче!» Прыщей он срезал кругляшки В пылу неудержимом, И поползли из них кишки Со всем их содержимым. — Ах, — вздохнул Глоткинс, — вы считаете нас, пифагорейцев, шарлатанами, а мы вас, киников, мошенниками. Я занимаюсь тем, что мне нравится, и кому какое дело до этого! Но при этом я всегда чувствую себя несчастным. Когда я думаю о хирургии, я теряюсь в сомнениях. Я люблю оперировать и потому взялся за это дело. Мой отец, например, делает то, что ему хочется, — и я такой же! Однако боюсь, что придётся мне это дело оставить. Когда одной женщине удаляли саркому, она так визжала, что я почувствовал себя совершенно больным. Глава 7 [О литературе и живописи] — Спокойной ночи! — пробормотал Глоткинс. — Приятных сновидений! — ответили ему два других философа. Жвачкинс и Соскинс остались вдвоём. Жвачкинс сказал: — Гомер мне кажется чересчур напыщенным, Шекспир слишком неотёсанным, а Мильтон бесчувственным — их легко обскакать. Чаттертон никогда не был автором этих поэм! Кучка глупцов, помчавшихся в Бристоль! Да если бы я туда поехал, я бы понял это в один момент, но я понял это и так. — А пусть меня повесят, если в следующем году на Выставке я не заткну их всех за пояс! — заявил вдруг Соскинс. — К чёрту философию! Я не дам за неё и фартинга. Кому она нужна?! Надо доходить до всего интуицией. Клянусь Диаволом, завтра я встану в четыре утра и покажу этому сэру Джошуа, где раки зимуют. — Не пройдёт и десяти лет, — продолжал гнуть своё Жвачкинс, — и я переплюну этих чёртовых сосунков, это скопище бездарей! И они отправились спать. Глава 8 [О счастье и женщинах] Законодатель Безмен сидел за столом и выписывал цитаты из «Кладбищенских размышлений» Гервея и «Ночных дум» Юнга. — «Худшее, что он может мне сделать, — это назначить меня констеблем или отобрать мой приход». Ха-Ха! «О что за сцена, что за маскарад!» «Мой урожай — лишь поле сорняков!» Как говаривал Иероним: «Счастье не для нас, бедных рептилий, ползающих по земле». Все говорят: счастье, счастье — такой вещи не существует, хотя каждый и представляет себе счастье, как нечто реальное. Был горд моряк, когда ветра подули, Корма и парус в море потонули. Слаб человек! Но знаешь ли, о Боже, Что Тейлор Джон — великий грешник тоже? Если бы мне надо было заботиться лишь о себе, я бы нос натянул мистеру Дабл-Элефанту, а также мистеру Филигриворку. Надеюсь, доживу до того, чтобы увидеть «Развал материи и смерть миров», как сказывал Юнг. В комнату вошёл Угол Тупинг. — Что нового, мистер Безмен? — Читаю «Терона и Аспазио», — ответил тот. Угол Тупинг перебрал на столе все тома один за другим. — Этой книги что-то я здесь не вижу, — удивился он. — Да-да! — устало проговорил Безмен. — Это я так, размышляю вслух. Он выглядел совершенно измученным. Угол Тупинг раскрыл наугад какой-то том и начал читать. Тут вошли мистер Рамкинс и мисс Нервинг. Рамкинс тоже взял книгу и прочёл следующее: — «Лёгкость жужжащего рассудка», соч. Жено-Лукова, лакея. — Джона Локка, — поправил Угол Тупинг. — О, конечно, Жено-Логова, — повторил Рамкинс. — Такой компании, как эта, — возмутилась мисс Нервинг, — я в жизни не видывала. Каждый толкует только о своих книжках! А я люблю беседовать во время прогулки. Пойдёмте гулять, это нам доставит удовольствие. У меня в жизни не было никаких удовольствий, я в этом убеждена. Вот дочки мистера Дабл-Элефанта развлекаются, как им вздумается, или мисс Филигриворк, которая что ни день выезжает в экипаже, и у неё есть ливрейный лакей, и горничные, и шляпки от Стормонта, и надувные шляпки, и свежая пара перчаток каждый день, и шляпки в стиле страданий Вертера, и в стиле Мэри Робинсон, и в стиле Марии Антуанетты блошиного цвета, и моя кузина Гибл Гэбл говорит, что я ни на кого не похожа. Я могла бы с тем же успехом уйти в монастырь. Они собираются прокатиться на почтовых каретах и экипажах в Воксхолл и Ренлей. А я раньше никогда в каретах не ездила, только к мистеру Джеко. А он понимает толк в верховой езде, и его жена наиприятнейшая женщина. Вы, конечно, не знаете, как у неё подвешен язык, да и сам он человек остроумный, и я уверена, что он станет компаньоном своего шефа, и у них есть комнаты для чёрной прислуги. Я в жизни не видывала таких домов. Он сказал, что у них в доме двадцать шесть комнат, и я ему верю — он не такой лгун, как его расписывает мистер Жвачкинс, он просто ему завидует… — Хватит! Хватит! Замолчите! Довольно! — вскричал законодатель. Это вконец рассердило мисс Нервинг — её оборвали на самом интересном месте, и она разразилась самой гневной речью, на которую была способна. Безмен выслушал её, будто он больше не законодатель, а святой великомученик, и затем торжественно обратился к компании со следующими словами: — Говорят, женщина — хрупкий сосуд, но мне кажется, что это сосуд прочнейший. Женщины с детства более языкасты, чем мужчины. Я видел одну малышку ростом не более куста крапивы, но язык у неё был, как у городского приказчика; а мальчуган, который не глупее её, не знал бы, что и возразить, и если бы его спросили, молчал бы, словно он воды в рот набрал или проглотил язык. Можете не сомневаться, что эта женская особенность доставляет мне мало удовольствия. Столько же удовольствия она, по всей вероятности, доставляет и всем вам. Вот я стою и выслушиваю все эти дурацкие оскорбления. Если бы мне надо было заботиться лишь о себе, я бы им носы пообрывал. По сему поводу Рамкинс заметил: — Я полагаю, мистер Безмен, что Дамские рассуждения, по крайней мере некоторые из них, более познавательны, чем любая книга. Именно так я приобрёл многие свои знания. — В таком случае, — сказала мисс Нервинг, — мистер Рамкинс, знакома ли вам песенка «Феба и Джеллико»? — Нет, мисс, — ответил Рамкинс. И, пока Безмен ходил по комнате из угла в угол, она спела: — Шлейф надела Феба-крошка, Джеллико — камзол с горошком, И в обнимку семенят Между радостных ягнят. Девы в танце закружили И парней приворожили, Сьюзи, Джонни, Джо и Бесс — Все танцуют экосез. Погляди на наши лица — Счастьем с нами кто сравнится? Путник в шляпе и с клюкой, Помаши нам вслед рукой! — В самом деле, прелестная песенка, мисс, — сказал Рамкинс. И тут всех позвали на вечеринку в дом одного из философов. Глава 9 [Вечеринка] — Сегодня вечером мы все надерёмся — это я вам говорю, — закричал Соскинс. Гимн! Споём Гимн, чёрт побери! — Вот нетопырь порхает На кожистых крылах, Порхает и мигает, Мигает и порхает, Порхает и мигает, Как доктор Джонсон, ах! Жвачкинc: Воскликнул доктор Джонсон: «Эй, Сципий-Африканус, Признай, что я учёнус, магиструс и мудрёнус, Не то получишь бонус В свой жирный римский anus»! Соскинс: Ответил Африканус: «Скажу тебе в стихах — Ты спрячь свой хилый бонус, дражайший доктор Джонус, И поцелуй, ядрёнус, Мой римский анус, ах!» Большой хор: «И спускайся за мной в погребок!» — Ой-ой-ой-ой-ой-ой-ой-ооооой, бедные мои бока! — простонал Рамкинс. — Я бы умер бы, если бы жил здесь. Ой-ой-ой- ой-ой! Два голоса: — Хотите спички? — Да, да, да. — Женитесь, птички! — Не-е-е-ет! — Хотите спички? — Да, да, да. — Женитесь, птички! — Не-е-е-ет! Тут начался невообразимый переполох. Арадобо сообщил, что мальчишки на улице поют что-то милое и забавное о замужестве, или нет, о спичках. Тогда миссис Нанни Весёлый Горшок заголосила: — Дешёвые спички — всего ничего! Да здравствует Герцог и свита его! Потом запел Рамкинс: — Боги, на что мне иная награда? Иная награда?.. — Теперь, мистер Законодатель, ваша песня! — крикнул Соскинс, и Безмен затянул сладким голосом: — День был праздничен и ярок, Я гулял по лугу майскому, Вдруг, меж сладостных фиалок Я узрел подругу райскую, Меж фиалок, Меж фиалок, Я узрел подругу райскую. — Пусть удавятся ваши фиалки! Хлебните лучше рому с водой — это ещё слаще! — О да, — возник откуда-то Тилли Лалли, — однажды Джо Брэдли и я отправились в сахарный домик. Джо Брэдли разглядел — а был он одноглазый, — разглядел кувшин с патокой. И вот он подошёл своей слепой стороной, сунул руку в патоку по самое плечо, и завопил: «Скорее сюда, облизывай, облизывай!» Ха-ха-ха-ха-ха! А всё потому, что он был одноглазый. Ха-ха-ха! Уфффф! Рамкинс снова запел: — Боги, на что мне иная награда? На что мне иная Награда, награда… — Мисс Нервинг, — проговорил он, — ваш голос подобен клавикордам. О, будьте так благосклонны и щедро одарите наши распахнутые уши своим чудесным пением! И она начала: — Ждала лягушка жениха, Китти одна, Китти одна, Ждала лягушка жениха, Китти, а с нею и я. Жених принёс ей петуха, Китти одна, Китти одна, Он принёс ей петуха, Китти, а с нею и я. — Очаровательно! Великолепно! Восхитительно! — восторгался Рамкинс, и снова пел: — Боги, на что мне иная награда?.. — К чёрту ваши серьёзные песни! — возмутился Глоткинс и заорал: — Фа-ра со-бо-ра, Фа-ра бо-ра, Са-ба-ра ра-ба ра-ре ро-ро, Са-ра-ра ра-бо-ро ро-ро, Ра-да-ра, Са-ра-по-до но-фло-ро! — К дьяволу итальянские песни! Давайте нашу, английскую! — предложил Жвачкинс. — [Спой, математик! Песня математика, потом поёт он: ] Пусть не увядает английский дух! Я начинаю: Привет, Супружество! Готовь Свои врата — ведёт Любовь Туда бесчисленное стадо: Девиц, манящих красотой, Вдовиц, дивящих широтой Увесистого зада. Привет, босое существо! В глубинах чрева твоего Весь род людской берёт начало. Ты грудью выкормила нас, И опекаешь в трудный час, Чтоб другу полегчало. Однако, если ты хрома, Крива, увечна иль нема, Глуха, подслеповата, Но есть немного доброты, Вздыхателя отыщешь ты, Хотя и трудновато. Не сомневайся, нежный друг, Излечит твой любой недуг, Найдёт он для тебя припарки, И улыбнёшься ты опять, Начнёшь кружиться и порхать, И петь, как птичка в парке. Сюда, вздыхатели, кокетки! Супружества златые клетки Избавят вас от тяжких мук! — Пойди и удавись, мой друг! — вскричал мистер Рамкинс. — Супружество! Как не совестно играть в эти дурацкие игры! — Да как смеете вы, блошиное отродье! Да я вас переброшу сейчас через это кресло! — возбудился Киник. — Вечно этот Жвачкинс, — зароптала мисс Нервинг, — своими выходками портит хорошую компанию. Какой скандал! Тогда Жвачкинс попросил математика спеть песню, и Угол Тупинг, стерев пот со лба и глядя в угол потолка, запел: — Итак, быть иль не быть? Как жизнь свою прожить? Как Ньютон Исаак? Как Саут или Локк, Как праведник-Шерлок? Или как Том-добряк? Том Саттон строил дом, Чтоб люди жили в нём, — Вот стены он воздвиг Искусною рукой, И мебелью резной Обставил дом старик. Немало средств и сил Он в этот дом вложил. Отправил Саттон слуг За лучшим столяром, За Грином-маляром — И был им, словно друг! Каминов дюжин пять, А окон — сосчитать С тобой не сможем мы; Двор камнем замощён И стоком оснащён, Чтоб не было чумы; Прожить не худо век, Как этот человек, И быть другим в пример — Как Саут или Локк, Как праведник-Шерлок, Или как Ньютон-Сэр! Законодатель был очень предупредителен, он умолял петь эту песню снова и снова, пока всех этим не утомил. Тогда они потребовали, чтобы он сам спел что-нибудь, и Безмен с готовностью согласился. — Блажен тот город и тот край, где пэры да бароны В дубовых креслах вековых вершат свои законы — Коричневые, как орех, и с пинтами в руках — Радушью старой Англии не умереть в веках! Пока крестьянин на полях от пота изнывает, Здесь каждый ест за семерых и элем запивает, В парче и лентах золотых, в блестящих башмаках — Радушью старой Англии не умереть в веках! Они за трапезой сидят, едят и пьют немало, Чтоб от законов их страна ещё богаче стала. Зачем же думать на пиру о жалких бедняках? Радушью старой Англии не умереть в веках! Тут все шумно загалдели, и компания начала расходиться. Глава 10 [Чума] Вот каким образом счастливые островитяне проводили время. Но счастье не длится вечно, ибо, когда все встретились в доме ловца воздуха Газа Пламинга, произошло следующее. — Давайте будем развлекаться, — сказала болтушка Гэбл. — Ступай-ка, Газзи, и принеси сюда своих кукол. — Ай! Ай! — воскликнул он. Ты это про — что? Однако! Однако! Какая нелепость! Ох! Ха! Ха! Она называет мои опыты куклами! Пламинг взбежал по лестнице и нагрузил служанку склянками, медными трубками и магическими картинками. — Сейчас, леди и джентльмены, — объявил он, — я продемонстрирую вам вошь, блоху, бабочку, майского жука, а также спинную кость от точки над i. Да, да! А вот ветер в бутылке, который я поймал на болоте. О Господи! Боже мой! В движок попала вода! Взгляни-ка сюда, Гэбл! Тилли Лалли, будьте добры, одолжите мне Ваш носовой платок. Тилли Лалли вынул свой платок, от которого стекло стало ещё грязнее, чем раньше. Пламинг вставил его обратно. Потом он достал движок и расположил стёкла так, чтобы леди могли видеть картинки. Он так старался, что совсем выбился из сил. Пока Тилли Лалли и Рамкинс пытались высушить стекло воздушным насосом, от него пошёл Дух. — Чёрт! — проговорил Тилли Лалли. Пламинг быстро обернулся и опрокинул стол со склянками, картинками, разбил бутылку с ветром, пойманным на болоте, и выпустил Чуму. Он увидел, как Чума вылетела из бутылки, и закричал, выбегая из комнаты: — Бегите, бегите! Мы заражены! Мы погибли! Наши лёгкие разрушены Флогистоном. Теперь Чума распространится по всему острову! Он первый выскочил на улицу. За ним, сбившись в кучу, бежали все остальные. В особом приглашении они не нуждались. Глава 11 [У законодателя Безмена] В другой раз весёлая компания собралась в доме законодателя Безмена. После ужина Безмен и Угол Тупинг накачивали совершенно выдохшегося Газа Пламинга. Они играли в фанты и пытались любым способом его развеселить. Мисс Нервинг обратилась к математику: — Прошу вас, мистер Тупинг, спойте нам песню. И он запел: — Сияют лица у детей, когда в Четверг Святой В одежде праздничной идут — зелёной, голубой — За старцами, чьи посохи белее, чем снега, И Павла наводняют Храм, как Темза — берега. О как их много, Лондона цветов, — не сосчитать! Они сидят, их взоры источают благодать, Они поют — напевы их, как агнцев голоса, И руки их обращены с мольбою в небеса. Их песни, как могучий вихрь, взмывают к облакам И там гремят подобно гармоническим громам, Пред ними мудрые отцы, защитники сирот, — Будь милосерд и от тебя твой Ангел не уйдёт. На четверть часа все погрузились в молчание, и затем миссис Нанни Весёлый Горшок сказала: — Это мне напомнило песню, которую пела моя бабка: Когда смех детворы долетает с горы И песня звенит над рекой, Я тоже пою, и в душу мою Вливаются свет и покой. «Уже на леса спустилась роса, И солнце за дальней горой, Домой вам пора, а завтра с утра Вы вновь насладитесь игрой!» «Нет, нет, не пора, — шумит детвора. — Мы ещё не хотим в кровать, Барашки не спят, букашки жужжат, И нам бы часок поиграть!» «Хорошо, но лишь час, пока не погас Последний солнечный луч!» И песня летит, и радость звенит, И эхо слетает с круч. Потом запел Жвачкинс: — Отче, отче, где ты, родимый? Чадо не покидай! Молви, о молви словечко сыну, Сбиться с пути не дай! Бредёт дитя в ночи без отца И горько слёзы льёт, Роса холодна, и только видна Испарина от болот. После этого долго никто не мог петь, пока, наконец, Тилли Лалли не собрался с духом и не запел: — Приятель Джо, Сдавай шары! Прощай, дружок, Конец игры. Это что там за игрок Мечет шар в крапиву, А сморкаться в мой платок Просто некрасиво. Ты зачем, бездельник Билл, Левый глаз мне засветил? Уподобил Билли биту Лошадиному копыту. Бережёт свои ботинки, Босиком шагает Билл И, свернув с прямой тропинки, На колючку наступил. [1] Все засмеялись, но тут запела мисс Нервинг: — О, позволь вдвоём с печалью Провести остаток дней, В дух бесплотный превратиться, Раствориться средь теней. Может, тень мою увидишь Средь нехоженых дорог И услышишь, как из чащи Стон доносит ветерок… Законодатель был очень рад видеть своих гостей в таком серьёзном настроении. — Мистер Рамкинс, = сказал он, — вы, должно быть, знаете немало песен. — Ох, дорогой сэр! Ох-ох-ох, но я не певец. Лучше давайте попросим одну из этих очаровательных барышень спеть вместо меня. Однако все отказались, и он вынужден был спеть сам: — Доктор Губошлёп И сеньор Фа-ля-соль-ля, Каждый денежек пригрёб, Став богаче короля. Фа-ми-ля-соль, ля-ми-фа-соль [Так поют чёрные мавры, шлёпая толстыми губами] А-большой и малый-а Играли на труБе. Трубили хором оба-два И всяк сам по себе. Фа-ми-ля-соль, ля-ми-фа-соль Пару неплохих ушей Музыканту бы иметь, Пальцы тоньше и сильней, И проворней, чем медведь. Фа-ми-ля-соль, ля-ми-фа-соль Джентльмен, джентльмен, Стук-стук-стук, Скрип-скрип-скрип, Хлоп-хлоп-хлоп, Фа-ми-ля-соль, ля-ми-фа-соль. — Хм, — произнёс Законодатель, — смешных песен достаточно! Давайте теперь грянем генделевскую «Музыку на воде»! И тогда запел Глоткинс: — Король в броне На белом коне Под гром и фанфары Сквозь дым и пожары Под знамёнами мчится вперёд, И, радостью сердце его наполняя, кричит о победе народ! И, радостью сердце его наполняя, кричит о победе народ! Победа! Победа! Да здравствует Принц Вильгельм Оранский!.. [В этом месте утерян лист или несколько листов рукописи.] — Вот, к примеру, иллюминированный манускрипт. — А-а-а! — сказала она. — Это должно быть превосходно. — Таким образом, — продолжал он, — всё написанное будет у меня награвировано, а не набрано в типографии, и, отпечатав каждый лист в отдельности, я составлю из них три тома in folio, и продам по сто фунтов за штуку. И я напечатаю две тысячи экземпляров. — И тот, кто их не купит, — сказала она, — будет невеждой и болваном, который непонятно зачем на свет явился. — Вам не кажется, что в моём лице есть что-то козлиное? — спросил он. — Вылитый козёл! — ответила она. — А ваше лицо, — сказал он, — своим благородством напоминает мне тигра. О, я был у Живодёрингов и рассказал о своих планах, но их злобные сердца, чёрт подери, переполнились завистью. Они завидуют моему таланту так же, как все женщины завидуют вашим достоинствам. — Дорогой мой, эти подонки и мерзавцы ненавидят людей, превосходящих их. Но вы не смущайтесь, и пусть все увидят, на что вы способны. — Теперь, я думаю, нам следует посетить мистера Фемалинга, и мы с вами вдвоём совершим столько добрых дел, сколько будет в наших силах. Вы захватили и покорили меня, и я буду страстно любить вас. Я буду кричать, топать ногами, перепугаю всех, но я покажу всем, что есть истина! И тут вошел Угол Тупинг. — О, я рад, что вы пришли, — сказал Жвачкинс. Приложение «Блейк и крикет» Стихотворение про подающего (боулера) Джо и отбивающего (бэтсмена) Билла на стр. 58 иронически описывает матч по крикету, который во времена автора был самым популярным видом спорта в Британии. В дополнение к интерпретации Д. Смирнова-Садовского, ниже приводится перевод, чуть точнее передающий тонкости происходящего на поле и саму терминологию излюбленной англичанами летней игры. У Блейка крикет появляется также в «Песнях Невинности» и в иллюстрациях к «Песням Томаса Грея». А ну-ка, Джо, Кидай нам мяч! И вот уже Несусь я вскачь. Это что за подающий Мечет мяч в какашки, Чтобы вытереть потом Моею промокашкой. Дурачок ты, парень Билл, Сделал мне синяк, Машешь битой, как дурак, Хуже кошек и собак. Разломал калитку нашу — Столбики в развал, И, чтоб туфлю не изгваздать, Вмиг босой удрал. перевод Львоподобного Дантолога Примечания Глава 1 Соскинс Эпикуреец — последователи древнегреческого философа Эпикура (341 до н. э. — 270 до н. э.) развивали атомистический материализм Левкиппа-Демокрита (5 век до н. э.) и считали, что боги не вмешиваются в дела мира. В роли Соскинса (в оригинале Suction — всасывание) Блейк вывел своего младшего брата Роберта. Жвачкинс Киник — киники следовали традициям школы Антисфена (4 век до н. э.), а затем Диогена из Синопа (412 до н. э. — 323 до н. э.), отрицали религию, пренебрегали богатством и благополучием, презирали общественные нормы жизни. В Жвачкинсе (в оригинале Quid — жевательный табак, а также фунт стерлингов) Блейк изобразил себя. Глоткинс Пифагореец — последователи Пифагора (ок. 589 до н. э. — 500 до н. э.) считали основой и сущностью всех явлений числа, образующие космический порядок (гармонию, музыку сфер). Прообраз Глоткинса (в оригинале Sipsop — проглоченный кусок) Блейк нашёл, возможно, в философе-неоплатонике, переводчике Платона и Аристотеля Томасе Тейлоре (1758–1835). Антикварий — энтузиаст изучения древностей (памятников, статуй, медалей, надписей). Имя антиквария Столп Этрускер (Etruscan Column, Antiquarian) произведено от этрусков, господствовавших в Италии с VII по IV век до н. э. Прообразом, вероятно, послужил Джон Брэнд (1744–1806), служивший секретарём Лондонского общества антиквариев с 1784 года до своей смерти. Миссис Сверлинг — в оригинале Mrs Gimblet, возможно, от gimlet — буравчик. Прообразом, вероятно, послужила Гарриет Мэтью, жена священника и хозяйка салона, который посещал Блейк. Газ Пламинг — в оригинале Inflammable Gass, воспламеняющийся газ. В этом образе, вероятно, выведен доктор Джозеф Пристли (1733–1804) — английский священник-диссентер, философ, естествоиспытатель и химик. открывший кислород и углекислый газ. Плиний Старший Гай Секунд (23–79) — римский писатель, автор «Естественной истории» в 37 книгах. Погиб при извержении Везувия. Угол Тупинг — в оригинале Obtuse Angle, тупой угол; в геометрии — угол больше прямого и меньше развёрнутого. Прообразом математика послужил либо Джеймс Паркер (1757–1805), соученик Блейка по мастерской гравёра Джеймса Бэзайра, либо Томас Тейлор (см. выше). Безмен, Законодатель — в оригинале Steelyard the Lawgiver. Его прообраз — друг Блейка, скульптор и художник Джон Флаксман (1755–1826). Глава 2 Тилли Лалли Прихлебалли — в оригинале Tilli Lally, the Siptippidist. Возможно, от Lallans — диалект южной и центральной Шотландии; современник Блейка Роберт Бернс использовал это слово в качестве метонимического обозначения шотландского языка (Scots), в целом. Арадобо Декан Марокканский — в оригинале Aradobo, the Dean of Morocco. Декан (dean) — духовный сан в католической и англиканской церкви, самый старший после епископа. Прообразом персонажа послужил Джозеф Джонсон (1738–1809) — первый издатель Блейка как художника-гравировщика. Мисс Нервинг — в оригинале Miss Gittipin. Возможный прототип этого персонажа — жена Джона Флаксмана Энн (или Нэнси). Миссис Нанни по прозвищу Весёлый Горшок — в оригинале Mrs Nannicantipot. Возможно, от nanny — нянюшка; canty — весёлый; pot — горшок. Сестра Агатист — в оригинале Mrs Sistagatist, позднее переправлено на Sigtagatist, возможно, от sister — сестра; agat — агатовый. Болтушка Гэбл, жена Газа Пламинга — в оригинале Gibble Gabble (от gibber — тараторить, gabble — бормотать): вероятно, Мэри — жена Джозефа Пристли. Маленький Рамкинс — в оригинале Little Scopprell; возможно, от scope — границы, рамки, пределы. Глава 3 Остеология — учение о костях. Соматология — учение о телесной субстанции. Томас Чаттертон (1752–1770) — английский поэт и литературный мистификатор. Покончил с собой в 17 лет, выпив мышьяк. Идол романтиков, прерафаэлитов и декадентов, герой знаменитой картины Генри Уоллиса «Смерть Чаттертона» (1856). Миссис Рогатист — в оригинале Mrs Sinagain, «снова согрешила». Камера обскура — ящик с небольшим отверстием, через которое на противоположную стенку из матового стекла проецируется перевёрнутое изображение предмета. Боги, к чему мне иная награда?.. — пародия на песню из «Дафниса и Амарилиса» (1762) Джеймса Харриса. Глава 4 Грозошляпкинс — в оригинале Mr. Haffcap, от huff — угрожать и cap — шляпка. Глава 5 Квадрант — астрономический инструмент для определения высот светил. Глава 6 Пиндар (ок. 518 до н. э. — ок. 438 до н. э.) — древнегреческий поэт-лирик. Джотто (ок. 1267–1337) — итальянский художник и архитектор, один из первых представителей проторенессанса. Плутарх из Херонеи (ок. 46 — после 119) — древнегреческий писатель, автор «Сравнительных жизнеописаний». Джек Потрошиттер (в оригинале Tearguts, от tear — рвать, guts — кишки. Зачёркнуто: «Hunter») — Джон Хантер (1728–1793), знаменитый анатом, хирург госпиталя св. Георгия. «Когда Разврат явился в мир…» — навеяно стихотворением Джона Гея (1685–1732) «По поводу Кадрили»: «Когда коррупция умирает и оставляет страну в покое… Сатана думает, чем бы их заразить, и посылает своего духа по имени Кадриль». Как сатира на современную медицину, вероятно, навеяно пьесой «Диавол на двух костылях», шедшей тогда на сцене. Это также пародия на родословную Греха и Смерти из «Потерянного Рая» Джона Мильтона (Глава 2). Глава 7 Кучка глупцов, помчавшихся в Бристоль! — под «кучкой глупцов» (parcel of fools) Блейк, вероятно, имеет ввиду тех, кто ездил в Бристоль в поисках доказательств, что все поэмы «средневекового поэта Томаса Роули» на самом деле написаны Чаттертоном. Блейк не разделял общепринятого мнения, что поэт Роули — всего лишь мистификация Чаттертона, и что Оссиан — творение Макферсона. В «Аннотациях к Вордсворту» (1815) Блейк писал: «Я верю обоим, Макферсону и Чаттертону — то, о чем они говорят, есть древнее…». И далее: «Я считаю себя обожателем Оссиана в той же мере, как и других поэтов, включая также Роули и Чаттертона». Джошуа Рейнольдс (1723–1792) — английский живописец, основатель Лондонской Академии художеств, автор «Рассуждений о живописи», критически проштудированных Блейком. Глава 8 Джеймс Гервей (Херви, James Hervey, 1714–1758) — автор «Размышлений» («Meditations and Contemplations») в прозе, написанных в подражание Эдварду Юнгу. Эдвард Юнг (Янг, Edward Young, 1683–1765) — английский поэт, автор религиознодидактической поэмы в девяти книгах «Жалоба, или Ночные размышления о жизни, смерти и бессмертии» (1742–1745), написанной под впечатлением от смерти жены. Констебль — низший полицейский чин в Англии. Иероним Стридонский — Евсевий Софроний Иероним (342–419 или 420), иллирийский святой, писатель, переводчик Библии. Джон Тейлор (1694–1761) — английский теолог и ученый, выступивший против доктрины первородного греха в своей книге «Библейская доктрина первородного треха» (1740). Безмен (= художник Джон Флаксман) размышляет, что если бы он должен был заботиться только о себе, то превзошел бы (букв, «заставил бы выглядеть глупо») своих соперников Дабл-Элефанта и Филигриворка. Предполагается, что Дабл-Элефант — это очень успешный придворный художник-миниатюрист Ричард Козуэй (1742–1821), выведенный далее также как Джеко с обезьяним лицом. Прозвище «Дабл-Элефант» (Двойной Слон) дано здесь по названию самого большого размера листа ватмановской бумаги («Double Elephant»). Имя мистера Филигриворка — напротив, должно означать что-то очень маленькое, миниатюрное, филигранное. «Развал материи и смерть миров», как сказывал Юнг — на самом деле цитата из пьесы «Катон» поэта и эссеиста Джозефа Аддисона (1672–1719): «The wreck of matter & the crush of worlds». «Терон и Аспазио, или серия писем на самые важные и интересные темы» (1755) — религиозные диалоги Джеймса Гервея. «Лёгкость жужжащего рассудка», соч. Жено-Лукова, лакея — имеется в виду «Опыт о человеческом рассудке» (1690) английского философа Джона Локка (1632–1704). Шляпки Стормонта — были в моде с 1780 по 1784 годы. Надувные шляпки — вошли в моду в 1784 году, что и послужило основанием для нижней границы датировки «Острова на Луне». Шляпки в стиле страданий Вертера — по названию романа Гёте «Страдания юного Вертера» (1774). Мэри Робинсон — также известная как Пердита (1758–1800). Актриса, писательница и любовница Георга IV в то время, когда он ещё был принцем Уэльским. Слыла законодательницей мод. Воксхолл и Ренлей — Vauxhall и Ranelagh Gardens, пригороды Лондона, теперь — районы на юге столицы Великобритании. Джеко — дрессированная обезьянка, которую демонстрировали в амфитеатре Эстли в 1784 году. Здесь используется как прозвище придворного художника-миниатюриста Ричарда Козуэя (см. выше). Глава 9 Доктор Джонсон — Сэмюэл Джонсон (1709–1784), английский критик, учёный и поэт. После присвоения ему докторской степени в Оксфорде в 1755 году его стали называть «доктор Джонсон». Прославился составлением толкового словаря английского языка, ставшего невероятно популярным, а также десятитомным «Жизнеописанием важнейших английских поэтов». Репутацию остроумца ему принесли многочисленные высказывания вроде «Патриотизм-последнее прибежище негодяя». Мнения Джонсона и Блейка по многим вопросам расходились. Интересно, что Джонсон умер в декабре 1784 года — вероятно, тогда же, когда и были написаны эти издевательские стихи Блейка о нём. Песня «Lo the Bat with Leathern wing…», открывающая главу, является пародией на «Эссе о Человеке» Александра Поупа («Lo, the poor Indian») и фразу из стихотворения Уильяма Коллинза «Ода Вечеру»: «Now air is hushed, save where the weak-eyed bat / With short shrill shriek flits by on leathern wing…» («Теперь ветер затих, лишь подслеповатый нетопырь / С кратким пронзительным криком проносится мимо на кожаных крылах…»). Сравнение Джонсона с подслеповатым нетопырём объясняется тем, что он страдал синдромом Туретта (нервным расстройством и тиком), а также слабым зрением. Сципион Африканский Старший Публий Корнелий (ок. 235 до н. э. — 183 до н. э.) — римский полководец, обиженный неблагодарностью Рима и проведший остаток жизни вдали от метрополии. Роберт Саут (1634–1716) — английский богослов, автор «Критики» (1690), в которой он нападает на другого богослова. Томас Саттон (1532–1611) — английский общественный деятель и бизнесмен, основатель известных лондонских институций — частной школы Чартерхаус и Госпиталя короля Якова I, о строительстве и создании которых идёт речь в данной песне. Глава 10 Спинную кость от точки над i — в оригинале «the blade bone of a tittle back», что можно перевести как «лопатка со спины диакритического знака». Флогистон (от греч. phlogistos — горючий, воспламеняемый), по господствовавшим в химии 18 в. представлениям, — «огненная субстанция», особое летучее, невидимое и невесомое вещество, выделяющееся при горении. Глава 11 «Сияют лица у детей, когда в Четверг Святой…» — черновой вариант стихотворения «Святой Четверг» из «Песен Невинности». «Когда смех детворы долетает с горы…» — черновой вариант «Песни няни» из «Песен Невинности». «Отче, отче, где ты, родимый?..» — черновой вариант стихотворения «Потерянный мальчик» из «Песен Невинности». «Музыка на воде» Г. Ф. Генделя (1685–1759) для оркестра была написана в 1715–17 гг. для праздничного королевского кортежа на Темзе. Вильгельм III Оранский — голландский штатгальтер, ставший английским королём в 1688 году. In folio — формат в половину печатного листа. О, я был у Живодёрингов — в оригинале Sicknackers (вероятно, от sick — больной и knacker — скупщик, живодёр). Мистера Фемалинга — в оригинале Femalitys, от female — женщина.