Читаем Оставаясь жить (СИ) онлайн бесплатно

 *   *   *

   Сегодня с утра в палате было тихо и жутко: Людкину постель и матрас вынесли, и её осиротевшая кровать грозным скелетом торчала из угла.

   - Хоть бы застелили скорей, что ли!.. – не выдержала наконец Ладейкина. – Смотреть не могу!

   - А ты не смотри! – сразу огрызнулась злющая Зоя Александровна, которая никогда и никому не молчала.

   Отвечать не имело смысла: только повод дай, уж она тебе покажет. Поэтому Ладейкина только вздохнула и стала смотреть в окно.

   Начиналась весна, озорная и ранняя. Деревья, вот-вот готовые брызнуть зеленью, смеялись и тянулись к солнцу. А оно щедро лило на землю долгожданные лучи, щекотало запрокинутые лица, высушивало отсыревшие улицы.

   В палату вбежала Ирмочка:

   - Ой, хорошо-то как на воздухе! – схватила что-то из тумбочки и снова умчалась. Ирмочка выздоравливала, готовилась к выписке и в палату забегала только к ночи, целый день пропадая где-то.

   - Прыгай-прыгай, допрыгаешься! – прошипела ей в спину Зоя Александровна. – Одна уже допрыгалась.

   И опять Ладейкина промолчала, хотя язык так и чесался. Неужели и перед лицом смерти надо шипеть, исходя злобой?.. Неужели нельзя просто помолчать?

   «Сегодня – Людка, а завтра – кто?» - подумала Ладейкина, но страшно почему-то не стало. Надоело бояться, третий год уже пошёл, как она живёт с этим.

   Кира Ладейкина совсем привыкла к этой мысли. Знала: нет у неё шансов. Доктор всё время твердит как попугай: «Будем надеяться». Он всем так говорит. Прав, конечно: пока человек жив, надежда остаётся.

   Но Кира запретила себе надеяться. Слишком мало она видела здесь таких, которые на самом деле выкарабкивались, оставаясь жить. Ирмочка – одна из них, из счастливчиков. Впрочем, и это счастье сомнительное, ведь Ирма тоже многое пережила, пока выяснили наконец, что у неё – НЕ ТО, а совсем другое. Просто похожее; это бывает. И теперь она – да! – уйдёт отсюда навсегда и забудет соседок по палате как страшный сон. Правильно, правильно!

   Когда Кира попала сюда в первый раз, то со всеми подружилась, обменялась адресами; потом – созванивались и переписывались. Но вот – начали они умирать: сначала Галина Иосифовна, потом – Ника… И Ладейкина перестала общаться и с остальными (или – они с ней? кто знает?). Ведь это непередаваемый ужас, когда ты звонишь вот такой подружке по больнице, а тебе отвечают, что она неделю назад умерла…

   Правда, муж Галины Иосифовны всё хитрил, что Галочки нет дома, что куда-то уехала, но на четвёртый раз Кира всё поняла и спросила прямо:

   - Скажите, её больше нет?..

   И мужу пришлось признаться. А ведь Кира заболела раньше, чем Галина Иосифовна. Может, пронесёт? Даже – грех признаться – обрадовалась: Галина – уже, а она жива-живёхонька!

   Нет, зря. Вот снова сюда попала, по иронии судьбы – на ту же койку. На ней, видно, и отъедет в лучший мир.

   Кира Ладейкина тоже стала в последнее время – не подарок, но с Зоей Александровной не сравнить. Зоя всегда такая была или от отчаяния озверела? Даже лечащий врач – и тот постоянно трепетал и поскорей старался от Зои отделаться.

   А сегодня обхода нет: воскресенье. Зато придёт муж Зои Александровны, и снова будет спектакль. Зоя уже, видно, готовится! «Вот бы знать, - подумала Кира, - сколько лет они вместе?» Ведь выдержать Зою месяц-другой – и то надо Звезду Героя давать, а если всю жизнь – страшно и представить.

   А может, она в молодости такой и не была? А была, наоборот, весёлая и покладистая? Чего только болезнь не делает с человеком…

   …День прошёл тускло, невыразительно, несмотря на призывное солнышко за окном, и в шесть часов вечера, действительно, нарисовался Зоин супруг: как всегда, с полными сумками и пришибленным взглядом.

   Завидев его, тяжело поднялась с койки и вышла Наташа, и Кира – тоже: решила сегодня не присутствовать при семейной сцене. Она проследовала за Наташей в коридор и вместе с ней уселась на продавленный больничный диван, стоявший напротив давно не работавшего телевизора.

   Однако и сюда было преотлично слышно, как Зоя Александровна принялась отчитывать мужа, у которого снова было всё «не то» и «не так», и как «бестолковщина пустоголовая» (муж), покорно оправдываясь, обещал к следующему разу всё исправить.

   Но беседа, на удивление, закончилась довольно быстро, не прошло и тридцати минут. Зоин муж, сгорбленный, с ещё более перепуганными глазами, вышел из палаты и быстро (казалось - убегает) последовал к выходу. До следующего воскресенья, бедняга.

   - Да-а-а, - протянула Наташа. – Жаль мужика.

   - А мне – нет, - возразила Кира. – Сам виноват.

   - Как знать, - вздохнула Наташа. – Что нам известно?..

   В общем-то, да, конечно. А в частности – противно смотреть. Они посидели ещё немного, поболтали о том – о сём: сразу в палату идти не хотелось; пусть Зоя «покипит» наедине.

   - Интересно, кого к нам подселят? – закинула Наташа. – Ирма завтра уходит, Люда… - она запнулась. – Люда отмучилась, счастливица.

   - Найдут, кого. Свято место пусто не бывает, - грустно усмехнулась Ладейкина. – Только б не ещё одну Зою.

   - Это да, - согласилась Наташа. – И так в невесёлом месте обитаем.

   Их палата была рассчитана на пятерых и считалась хорошей. Больница – старая, ещё довоенной постройки; помещения – огромные. Везде стояло по десять-двенадцать коек. А им – повезло: наверное, эта комната предназначалась не для больных; просто из-за дефицита мест стала палатой.

   И здесь, конечно, все были как на ладони. Зоя Александровна, сорока восьми лет, имела взрослого женатого сына и двух внуков. Они жили где-то не здесь, далеко. Про невестку Зоя рассказывала, что та – неумёха, тупица и неряха. Но, хорошенько познакомившись с Зоей Александровной, женщины засомневались, правду ли она говорит. Для неё в целом мире нет ни одного достойного человека, что уж говорить о невестке? Повезло бедной девочке, что живёт за тридевять земель. Ей, наверное, и на расстоянии яду хватает.

   …Наташа – совсем молодая, чуть больше тридцати. Есть муж и две маленькие дочки-погодки. Она здесь первый раз и не верит, что у неё что-то серьёзное. Ну и хорошо, что не верит. Может, и пронесёт.

   Сама-то Кира – в этом деле уже человек опытный. К Кире Ладейкиной никто не приходил, - некому. Она была единственным и поздним ребёнком, и в двадцать лет полностью осиротела, оставшись владелицей убогого родительского домишки. Была замужем, но недолго: муж хотел детей, а у Киры почему-то их не было. Вот он и ушёл, оставив Кире на память только свою фамилию.

   Ладейкина ещё разок попыталась сходить замуж, но тоже – не клеилось, и они расстались. А потом был просто «любимый человек», без печати в паспорте и без обязанностей. Клялся, что любит только её и вот-вот уйдёт от жены. А как узнал, что Кира заболела, - так рванул, что и с собаками не найдёшь. Но это теперь уже не волновало.

   …А Людмила – царство небесное! – была веселушка и хохотушка, неисправимая оптимистка. Перед первой операцией всё просила:

   - Доктор, миленький, вы уж заштопайте меня покрасивше! Можно крестиком или художественной гладью.

   Она здесь лежала трижды, и весь персонал успел её полюбить. Кроме мужа и сына-подростка, к ней толпами ходили «с работы». Видно, и там её любили за открытый нрав.

   Люда никогда не жаловалась, даже в самые страшные последние дни. Попросила только тихо:

   - Доктор, не переводите меня в реанимацию, ладно? Дайте здесь умереть, возле людей… Девчата, вы ж не против? – невесело засмеялась она. – Не бойтесь, я уйду тихо.

   Страшно было слушать такие речи. Все понимали: хоть и пытается Людмила шутить, осталось ей несколько дней. Это – правда.

   Но её и в самом деле никуда не перевели, как это всегда делали в безнадёжных случаях, и однажды под утро Людмила «отошла». Тихо, как и обещала.

   А кастелянша – несмотря на то, что всякое видела и уже привыкла – убирая Людмилкину постель, тихо плакала, поспешно стирая густые слёзы.

                                                       *   *   *

   Итак, две пустые койки. Во вторник, после обеда (Ирму выписали вчера), на одну из них поселили новенькую. Это была женщина неопределённого возраста, маленькая, сухонькая. Не поймёшь: то ли ей тридцать, то ли все шестьдесят. А оказалось, сорок пять.

   - Я буду приходящая, - объяснила она и показала пальцем в окно. – Вот он, мой дом, в двух шагах.

   - Хорошо вам, - завистливо вздохнула Наташа. – Считайте, что и не лежите в больнице, а так… Гуляете на процедуры.

   - Ага, - согласилась женщина, которую звали, оказывается, тоже Людмила.

   Услышав имя, женщины испуганно переглянулись: новенькая ведь заняла именно койку умершей.

   - Может, сказать ей, чтоб на место Ирмы перешла? – шепнула Ладейкина Наташе.

   - Не надо пугать, - засомневалась та. – Мало ли в жизни совпадений бывает? А от судьбы не уйдёшь.

   А Зоя Александровна, как всегда, недобро ухмыльнувшись, ввела новенькую в курс дела:

   - На этой кровати два дня назад умерла Людмила Черненко!

   - Ну и что? – совершенно не смутилась новая Людмила.- Все мы смертны. А я, кстати, врач-патологоанатом.

   Бедная Зоя аж поперхнулась, а Наташа с Кирой захохотали: это ж надо, хотела попугать, а сама чуть не обделалась!

   - И к тому же я не Черненко, а совсем наоборот – Белова! – засмеялась вместе с ними женщина.

   Зоя Александровна сердито вышла из палаты.

   - Чего она злая такая? – спросила Белова.

   - А ничего; такая видно уродилась, - объяснили женщины. – Как только от собственной злости не отравится, непонятно.

   - Ничего! – ответила Белова. – Я всю жизнь в морге проработала, бояться не умею.

   - В самом деле? – заинтересовалась Кира. – Вы не пошутили?

   - Нет, девочки, не пошутила. Кстати, я смерти не боюсь, и вам не советую. Ни один мёртвый меня ещё не обидел.

   Она спокойно расправила покрывало и тоже куда-то вышла, неся с собой целый ворох бумажек и справок.

   - То-то я думаю, чего это ей разрешили быть приходящей? Ведь не положено? А она, оказывается, из своих.

   - Ничего, симпатичная тётка! – сказала Наташа. – Может, хоть она Зойку заткнёт?

   Белова покрутилась недолго и действительно ушла: «До завтра, подружки».

                                                  *   *   *

   …Вторая новенькая появилась здесь в среду утром, зашла вежливо, бочком; поклонилась и сказала напевно:

   - Доброго здоровья, женщины. Какая койка здесь ничья?

   Наташа показала. Новая больная прошла к своему месту и стала тихонько, но основательно устраиваться. Обитательницы палаты её рассматривали: полноватая приятная старушка. Сразу видно, что аккуратная и покладистая.

   Бабушка наконец расположилась, уселась и назвалась:

   - Я – баба Маша. А вас, милые, как величать?

   Ей ответили, и завязался разговор. Оказалось, баба Маша «ненадолго сюда приехамши». У неё дома – хозяйство на соседку брошено, потому что больше приглядеть некому: баба Маша обретается на белом свете одна-одинёшенька.

   - Мужа свово позапрошлый год схоронила, - рассказывала она. – А детишек нам бог так и не дал; вдвоём куковали. Теперь вот доживаю помаленьку, сколь положено. А сколько ещё придётся, - кто ж его знает?

   Она говорила на вкусном среднерусском наречии и казалась бабушкой-сказительницей из фильмов Роу. Так же складывала руки, так же протяжно длила слова. Как будто вот-вот произнесёт:

   - А поведаю-ка я вам, красны девицы, что далее в вашей жизни-судьбинушке приключится!

   Слушать её было хорошо, и женщины не перебивали; даже Зоя Александровна – и та пока не вставляла своих колючих реплик.

   - Вот дохтура поспрошаю, - вела дальше баба Маша, - пусть откроет, сколь мне осталось, чтоб я поспела дела свои земные довершить; да и с Богом, поеду домой. Что ж зря место чужое занимать? – и так, сказывали, «дехвицит». Может, кому нужнее.

   Наташа спросила, сколько бабе Маше лет. Та засветилась-заулыбалась:

   - Что их считать, девонька? Разве ими жизнь человеческую мерить надо?

   - И всё-таки, сколько?

   - А вот как раз вчера семьдесят пять и стукнуло, коль тебе интересно. Уж как щедро Господь одарил, так надо и честь знать!

   Уютно было вот так сидеть и слушать её… А баба Маша всё говорила, говорила… Вот вроде бы и про себя только, а казалось – про всех.

   - А жила я хорошо, - делилась она. – Работала каждый день, болела мало. Да и болезни мои – все были пустяшные, зато выпадал денёк-другой полежать да об жизни подумать. Песен много спела, всякого-разного немало поняла, - чем не жизнь золотая, скажите, девчата?

   Подошло время обхода, и в палате узнали, что полностью бабу Машу зовут Мария Анисимовна Золотая. Удивились: фамилия – не в бровь, а в глаз.

   Она действительно спросила у врача, деловито и спокойно, доживёт ли до весны? Он удивился, но пообещал, что доживёт.

   - Сынок, ты правду скажи, - попросила баба Маша. – Есть у меня дело важное, успеть хочу.

   Доктор, виновато пряча глаза, ещё раз подтвердил, что обещает ей жизни не менее года.

   - Вот и спасибо, вот и славно! – обрадовалась баба Маша. – Дай Бог тебе здоровья, дорогой, и радости всякой, за то, что такой работы не гнушаешься.

   Когда обход закончился, Наташа полюбопытствовала:

   - Баба Маша, а что за дело у вас, если не секрет? Хозяйство своё пристроить, наверное?

   (Баба Маша успела рассказать, что у неё – «полон двор живой твари», как она их всех любит: и собаку, и трёх кошек, и курочек. «И поросёнок есть?» - спросила Кира. «Нету, милая, - строго сказала баба Маша. – Не могу я, девоньки, поить-кормить да холить, а потом – зарезать. Нету поросёнка, и никогда мы с дедом свиней не держали, вот». «Можно подумать, что курицу вы тоже никогда не зарезали! – фыркнула Зоя. – Ни за что не поверю». «Мне твоя вера ни к чему, - отвечала баба Маша. – А и курицу никогда не тронула. Супы с курятиной варила, твоя правда. Но мы с дедом завсегда просили нашего соседа, Василия, чтоб пришёл дело сделать, а сами уходили со двора совсем. Потом уж возвращались, когда всё кончалось… Хотели было мясо вовсе не есть – не вышло у грешников. Вот так, Зоя».) Вот поэтому Наташа про хозяйство и спросила.

   - Это – само собой, - кивнула баба Маша. Я уже знаю, кто кого возьмёт, давно сговорено. А и другое дело у меня есть: надо домишко свой на Леночку переписать.

   - Леночка – это кто, племянница? – предположила Кира.

   - Нет, она мне совсем не родня. Но родной человек. Вот пусть ей домик и достанется.

   Тут позвали обедать, и женщины не успели узнать, кто такая Леночка. А ближе к вечеру Наташа снова спросила:

   - Мария Анисимовна, а про Леночку расскажете?

   - Слушай, коли хочется. Только не зови меня так длинно; меня так отродясь никто не звал. Сначала величали Маней, а с годами – тётка Маша, теперь – баба.

   Про Леночку оказалось так: она – инвалид детства, добрая душа; «всей деревне солнышко», как сказала баба Маша. Сынок у неё растёт, - никто никогда и не спрашивал, с кем пригуляла, а сама Леночка не говорит. Колюнька (сын Леночки) – уже тринадцати годков, а живут они скудно. Вот и хочет баба Маша всё, что нажито, им оставить.

   - Подружка она моя, - делилась баба Маша. – Самая сердечная подружка. Хоть и молодая совсем – пятьдесят годочков только! – но сердцу дорога.

   - Конечно, - снова влезла Зоя, - она же знает, что дом вы ей оставите, вот и старается.

   - Э, милая! – баба Маша посмотрела на Зою с недоумением и жалостью. – Сколь плохо ты жила, видно. Не знаешь, бедная, какие люди светлые бывают. Не встречала, что ли?.. Не ведает Леночка ничего; и я не скажу, пока живая. Потом… Пусть потом ей от моего добра чуток легче будет.