Читаем Основы Этики(СИ) онлайн бесплатно

Бертран Рассел

§1

Думают, этика рассматривает вопросы: как себя вести да: чего нельзя делать. Словно бы занята была поступками. Отличением правильного да негодного поведений, чтобы человеку направлять его деяния. Так усматривать этику — признавать её дисциплиной практической, противоположной теоретическим. Которые две разновидности непересекаются. Этика суть одно, а наука — другое.

Подобный взгляд ущербный вдвойне. Прежде всего, не замечается, что в этике, пускай даже касательно поведения, но выискивают истинные высказывания. Подобно тому, как ищут истинные высказывания касательно кислорода либо свойств умножения. Целью здесь отнюдь не поступки, но суждения про поступки. Которые не практичнее суждений о газах. Нельзя же ботанику считать овощем, а зоологию — животным! Так этика не что-то вне науки, но просто лишь одна из наук.

§2

Во-вторых, область этики так ещё неоправданно сужается. Когда моё поведение кем-то направляемо в сторону, к примеру, необманывания либо некраденья, спросить: а чего ради? мне полное право. Подразумевая не столько поведение, сколько результат. Моралисту придётся пускаться в рассуждения, что честными поступками крепимы доверие, дружба, бизнес-отношения; что так обществу процветание и т. д. Если спрошу, ради чего мне носиться с обществом и дружбой, моралисту придётся рассказывать, якобы дружба с общественной достаточностью — вещи хорошие сами по себе, что так я стану счастливым, а счастье тоже хорошо. Спрашивая снова: ради чего? моралиста разозлю. Разозлится вследствие когнитивного диссонанса: с одной стороны, истинное высказывание всегда обосновано; с другой — обоснование, которое привёл, очевидно настолько, что спрашивать обоснование обоснованию можно только желая поспорить. Второе соображение, может, и справедливо, но точно не первое. В обычной жизни радичегокают единственно неубеждающиеся. Где нету сомнения, нет и вопросов. При радичегоканье выражается право получить ответ рациональный, вне которого наставление смотрится неразумным. Что так считать ошибочно, понятно, когда радичегокать усиленнее.

Дело мыслителя — коллекционировать обоснования до предельно достижимого. Которое тоже должно вытекать из чего-то. Очевидно, что суждения доказуемы только другими суждениями, поэтому доказательства начинаются с допущения. Поскольку любое следствие не убедительнее посылки, доказуемое не убедительнее оснований, признанных очевидными. В этике, спрашивая, ради чего поступать именно так, ответы перерадичегоканы до таких обоснований, что дальше радичегокать уже невозможно: настолько всё показалось очевидным, элементарным и никаких обоснований далее не допускающим.

§3

Получается, заставляя моралиста дать обоснование рекомендуемому поведению, подразумеваем уже нечто, выходящее за пределы поведениия: последствия. Хорошие либо ненаихудшие. Получается, все рассуждения касательно поведения подразумевают исследование, чт'o такое хорошо, чт'o такое худо. Поступая хорошо, не считаем это самоцелью, но надеемся на другое, что хорошо само по себе. Понятно, что поступковедению предшествует исследование хорошего самого по себе. Только после которого можно разрабатывать правила поведения. Этике без теории хорошества-плоховатости никуда. Этика больше не учение о поступке.

Отсюда первый шаг — определиться, чт'o такое хорошо, чт'o такое плохо. Только после чего можно рассуждать о поведении. Рассуждать, насколько верный поступок умножает хорошее — сокращает плохое. Здесь, аналогично любой философии, за вводным анализом идёт усложнение неопределимых элементарностей, недоказуемых очевидностей. Догматизма нет, ибо в основе подсознательно принятое. После придирчивого разбора догматизма меньше, чем если бы держались интуитивно.

§4

Думаю, как и все, что представления про хорошество-плоховатость имеются у каждого. Представления простейшие, все прочие суть их усложнение. Подобные категории не пояснимы через остальные. Когда спрашивают: что такое хорошо?, дать определение вербальное наподобие ответа на вопрос: что такое прямоугольник? нельзя. Нужно наводить описанием. Которое в определения не сгодится, но воображение простимулирует и вызовет идею нужную. Так и дети научаются цветам: это красная книга, произношу: красное — ребёнку думется, что книга тождественна красноте. Но показываю красный цветок и красный мяч, и т. д., говоря: красное. Вот идея красноты ребёнку внушена. Хотя сама на подыдеи не разложима.

С идеею хорошества сложнее. С одной стороны, не подкреплена ощущениями, как это с цветами, с другой — что считать красным, больше договорённости. Отсюда попытки разъянсить идею хорошества через элементарные другие (через идею наслаждения либо желания). Но более прямая причина — вера, будто понятное всегда определено. Забывая, что могут определять исключительно через идеи другие, тоже требующие так определения. Пускающиеся в рассуждения забывают обычно всё знакомое-тривиальное, хоть аналогия с краснотой научила бы, что не всё понятное определимо.

§5

Чтобы внушить идею хорошества-плоховатости, скажу: вещь хороша, когда должна существовать ради себя самой — плоха, когда из-за себя самой существовать не должна. Если способны вещь уничтожить или породить, мы должны прекратить или вызвать её существование. Должны наслаждаться существованию вещи, когда хороша, — должны страдать, если плоха. Здесь описания, полезные, чтобы направить идею, но не вербальное определение.

Возможно ли дать определение, что хорошо тождественно тому, что должно быть сделано? Категория долга понятия хорошества элементарнее? Вовсе нет, идея хорошества шире. Погибшие трагедии Эсхила наверняка хорошии, но досочинять их отнюдь не должны: хорошего с этого не будет ничего. Долг ограничивается возможностями, хорошество — нет. Более того, хорошее мы знаем из опыта либо воображения, но мало ли хороших вещей мы вообще никогда не знали? Что такие вещи — вне нашего долга, не значит, якобы не хороши. Поэтому понятие хорошества фундаментальнее всего связанного с деяниями. Не наоборот.

§6

Заманчиво б определение, что хорошее тождественно желаемому. Что хорошим именуется хотимое, которое надеемся получить или боимся потерять. Но разве не случается человеку хотеть плохого? Общепризнано, что желания бывают и нехорошими. Жаждущий чужого страдания вовсе не стремится к хорошему. Хотя можно возразить, якобы ничто не хорошее либо плохое само по себе: что ты страдаешь — это мне хорошо, пускай даже плохо тебе. В действительности, где хорошее-плохое считают относительным, этики нет. В этике важна категоричность, абсолютность. Если что признали хорошим, оно должно существовать ради себя — не ради последствий, не ради желающего. Нельзя сказать, якобы вещь должна существовать ради неё самой для меня, но не должна существовать ради неё самой для тебя. Ради себя нельзя быть должным существовать для кого-то. Желаемое одним и нежелаемое другим попросту влияет на одного хорошо, на другого плохо — хорошее-плохое при том остаётся безличным.

§7

Можно спорить иначе — поутончённее, но и подейственнее — с отождествителями хорошего да желаемого либо хорошего да приятного. Нижеприведенная стратегия спора не докажет отсутствие тождества, зато покажет его невыводимость из значения слова хорошее. Такой спор интересным кажется только логику, но неправда. Моралисту часто попадаются теории, постороенные на такой-то дефиниции хорошества, вне которой выводы с теории неприемлемы. Определющему хорошее как желаемое приходится подумать о притягательности вещей плохих, однако моралисту непредвзятому, не держащемуся дефиниции, мыслится свободнее, безошибочнее.

Суть аргументации: когда говорят, якобы хорошее равнозначно желаемому, мы соглашаемся либо несоглашаемся, что спровоцировано нашими представлениями про хорошее заведомыми. Наоборот, если нам объявляют определение, мы реагируем иначе. Заявление, будто прямоугольник есть фигура с углами всеми прямыми, мы не соотносим с изначально нами про прямоугольники знамое, чтобы соглашаться либо несоглашаться. Просто принимаем это заявление как определение. Думаем, у слова такое значение, получаем информацию не про прямоугольники, но про слово. Про статью словаря. Однако фраза: хорошее есть желаемое кажется выходящей за пределы словаря. Кажется не термином, отделяющим одно понятие от иного, но высказыванием о сущности, чреватым теоретическими следствиями. Кажется потому, что значения слова хорошее да слова желаемое нам известны предварительно. Отождествление сих понятий видится не вербальным определением, а суждением, являющимся истинным или ложным. Вышеприведенная дефиниция прямоугольника такою не видится, чего не сказать о заявлении: прямоугольник есть фигура с четырьмя углами. Когда бы мы ни задумывались об истинности высказывания вместо сомнения, правильно ль используем это слово, можно подозревать, что высказывание не дефиниция, но суждение. Таким образом и развенчиваются все дефиниции хорошества. Всё, что может быть истинно, определять вербально не способно.

Это соображение грозит этическим теориям очень многим. У которых определяется хорошее через желаемое, через удовольствие, через адекватность природе, через богоугодность. Что дефиниции настолько различаются, свидетельствует: это вовсе не дефиниции. Не может у прямоугольника быть определений двух и несовместимых. Так и настолько разные псевдодефиниции хорошества не дефиниции, но суждения про суть хорошества. Все мне кажутся неверными, но здесь опровергать не стану.

§8

Важно, что называя вещь хорошей самой по себе, не как средство, мы приписываем ей свойство независимо от отношения нашего либо чужого. Многие согласны с Гамлетом, что сами по себе вещи не бывают ни хорошими, ни плохими, а только в нашей оценке, будто нравоучениями выражается только личный вкус. Что коль Икс объявляет А хорошим, Игрек это же — плохим, означает единственно то, что А для Икса хорошо, для Игрека — плохо. Такою теорией взаимное несогласие моралистов объясняется превосходно. Но что в истине договориться трудно, не свидетельство, дескать, истины нет. Коль Икс объявляет А хорошим, Игрек — плохим, это свидетельствует об ошибочности кого-то с них — если даже невозможно выяснить, кого. Объявляй Икс его только вкус относительно А, Игрек объявляй отвращение — про что тогда спорить? Всё равно что скажет Икс: обожаю голубятину, на что будет Игреков ответ: это ложь, я голубятину не люблю. Христиане бога назвали хорошим (благим) якобы не за то, что хорошо к нему относятся. Бог остаётся хорошим и для бесов, относящихся по-другому. Вкусы мы привыкли делить на хорошие и плохие, даже свои. Мы склонны телевидение предпочитать книжке, хотя думать, якобы книжка лучше. Толкуя про совершенство тварного мира, богословы не вкусы выставляют хорошими, но вкусы к хорошему приучают. Хорошество даже не божий вкус, ибо всё было бы так же, не будь бог хорошим. Итого, хорошество-плоховатость являются качествами, от нашего вкуса не зависящими. Разность оценки хорошества-плоховатости двумя людьми свидетельствует об ошибке оценщика.

§9

С неопределимости хорошества немаловажное следствие. Нельзя говорить, якобы хорошее (плохое) всё родом из "золотого века" (следствие вырождения в средневековье); якобы хорошее (плохое) всё, что в наш проргессивный (развратный) век; якобы рассудят потомки либо катимся в ад. Хорошество неопределимо через идею бытия. Что было, что налично, что будет, о степени хорошества предмета не говорит ничего. Можно только рассуждать о хорошестве-плоховатости предметова (прошлого-настоящего-грядущего) влияния. Здесь обобщения невозможны. Этика не опытная наука. Хотя бы потому, что всего былого-наличного-предстоящего не знаем. Взамен обобщений следует искать очевидные предпосылки, которые должны быть общими настолько же, как обще понятие хорошества-плоховатости. Но столь общих очевидных отнтологических идей, годящихся к определению понятия хорошества-плоховатости, нет. Зная мир, о степени хорошества какого-то предмета знать нельзя.

§10

Всё же вера, будто живём в лучшем из миров, очень распространена. Благодаря популярности креационизма, теодицеи либо метафизических обобщений, в сумме показывающих якобы совершенство Вселенной. Измышления богословов я пропущу, затрону метафизические.

Идея внеэтического доказательства хорошества мира либо другого заявления, подразумевающего понятие хорошества, держится допущения, дескать, идея хорошества сложна, подлежит определению через идеи простые. Если называя что-то хорошим, подразумеваем, якобы сие наделено тремя, к примеру, более простыми, нежели хорошество, качествами, то качество хорошества, выходит, определили через идеи неэтические, понятия хорошества не подразумевающие. Такое невозможно, когда считать идею хорошества простой: оценка хорошества предмета предполагает знание, чт'o такое хорошо, заведомое. Подобно химии: какие ни делай опыты, не получится соединений, содержащих определённый элемент, если сей элемент изначально отсутствовал. Так и считающие понятие хорошества простым, изворачивайте доказательства сколь угодно, — всё равно понятия хорошества без его подразумевающего понятия не получится.

Те же, для кого Вселенная в целом хороша, пытаются доказывать, якобы плохое суть недостача. Будто полнота чего-то никогда не плоха. Так определяется хорошество через наличие. Коль скоро для Спинозы наличное тождественно хорошему, выводится (куда беззаботнее, нежели принято среди метафизиков), будто всё наличное, то есть объективная реальность является благом. Аналогично думается Г.-О. Фоглеру: Зло всегда ноль, ничто, подобно паузе, подразумевающей звук.

Всякое тождествление плоховатости с ущербностью-неполноценностью — то же. Что плохое подразумевает отнюдь не наличие плохого, но недостачу хорошего, значит, якобы всё сущее хорошо. Плохо только не(до)существование. Получается, понятие плоховатость определимо, даёт известные теоретические следствия.