Читаем Ошибка (ЛП) онлайн бесплатно

Статистика была неумолима.

Узкие колонки цифр равнодушно рисовали трагическую картину медленного вымирания народа. Слабые дети с большими головами, которых ежегодно рождалось все меньше, были отмечены чертами дегенерации. Очевидно, они не могли обеспечить необходимый прирост населения в будущем. Полное вымирание угрожало последующим поколениям, а неизбежный груз наследственности в течение веков отравлял организм некогда здоровой расы, сделав людей физически слабыми.

Лучшие умы страны и золото финансистов были бессильны предотвратить катастрофу…

Наступил год, когда холодным языком цифр было названо число, которое прозвучало, как приговор.

Тогда впервые услышали имя Ворна, имя человека, который явился в эту обреченную страну с севера. Тогда впервые увидели этого человека, с гладким лбом гения и прищуренными глазами, который пришел сюда за славой так же уверенно, как заходят к ювелиру за золотой безделушкой.

В сердце страны, в лучшем из ее городов, Ворн заперся в своей неприступной, как крепость, лаборатории. С ним постоянно был его ассистент — белокурый юноша с движениями автомата. И Ворн не искал себе других помощников.

Но Ингрид Дан, маленькая беспокойная девушка, пришла к Ворну и предложила ему свою помощь и знания, почти уверенная в отказе. Окинув ее взглядом прищуренных глаз, Ворн немного наклонил голову и негромко сказал:

— Ладно… Оставайтесь и работайте.

Ингрид, приготовившая много убедительных слов которые оказались не нужны, в первое мгновение растерялась, но потом улыбнулась и… осталась.

Работы в лаборатории Ворна проводились в условиях исключительной секретности. Его молчаливость не позволяла Ингрид коснуться ни одного из тех вопросов, которые теснились в ее голове. Ей была непонятна главная цель этих опытов. Множество существ, уродливых и убогих создали они, искусственно спаривая животных, внешне непохожих друг на друга. Эти чудовища погибали, но Ворн снова и снова проводил эксперименты над другими существами.

Однажды в лабораторию привезли самку обезьяны. Это был тщательно отобранный Ворном экземпляр из «обезьяньего городка» на юге страны. После нескольких недель специального режима под внимательным наблюдением Ворна, животному была сделана несложная операция. И тогда Ингрид поняла, какую роль предстояло выполнить этому прирученному зверю.

Обезьяна должна родить детеныша. Несмотря на окружавшую ее исключительную заботу, она болела и, казалось, может умереть, не выполнив своей удачно начатой миссии. Она часто кашляла, хватая себя за грудь вполне человеческим жестом, и тогда Ингрид гладила ее голову и нашептывала в приплюснутое ухо ласковые слова, что так много знает каждая женщина.

Время напряженного ожидания шло медленно, но конец был уже близок. Ежедневно Ингрид спешила в лабораторию, боясь упустить важнейший момент. Однако, она всегда опаздывала, потому что не представляла как можно быть точной. Она была, словно маленькая вселенная, управляемая стихиями, катастрофами, землетрясениями — всем тем, что не поддается дисциплине и не подлежит порядку. Случайности были вехами на ее пути, а недостижимое — целью этого пути. И ей казалось, что это недостижимое, что сияло яркой звездой, она поймает легко, словно детский мячик, именно здесь, где холодный ум Ворна рассекал тайну, как ланцет кроличье сердце.

Был ноябрь — месяц, когда ночи длинные и не хочется открывать глаза, чтобы не видеть тусклого дня за окном.

А Ингрид как раз снится чудесный сон. Почувствовав, что просыпается, не досмотрев его, она поплотнее закрывает глаза, натягивает на голову одеяло и придумывает окончание сна. Конец получается веселый и, быстро вскочив, она начинает одеваться. Ингрид знает, что опоздала, но есть тысяча маленьких дел, которые непременно нужно сделать прежде чем уйти. Она выбирает два: зашивает рваный палец на перчатке и перечитывает кусочек стихотворения, которое ехидно крутится в голове и мучает забытой строкой.

Вот так, приблизительно, выглядело и это утро маленькой ассистентки Ворна — Ингрид Дан.

Но на этот раз Ингрид не опоздала.

Она вошла в лабораторию и увидела, что Ворн и его ассистент стоят у операционного стола. На нем бесформенной массой лежало большое коричневое тело обезьяны.

Животное вздрагивало от невыносимой муки, руки неистово упирались в край стола, пытаясь приподнять обессиленное тело.

Ворн спокойно смотрел на умирающее животное. Щупая пульс, брезгливо касался кончиками пальцев мохнатой руки. Судорожно сжимаясь и замирая, трепетало звериное сердце. Могучий организм боролся со смертью, выполняя великий закон продолжения рода, давая жизнь маленькому загадочному существу, которое отбирало у него остатки жизненных сил.

Ингрид умела ориентироваться в сложных ситуациях. Ее волосы были еще влажные от тумана и глаза блестели, но движения были неторопливы и точны.

Большое беспомощное тело вызывало в ней глубокое сострадание и, не обращаясь ни к кому конкретно, она сказала тихо:

— Неужели она умрет?

— Возможно, оба они умрут, если это сейчас не закончится, — и Ворн раздвинул закрытые ресницы, заглядывая в мутные расширенные зрачки.

В тот же миг страшная судорога свела тело обезьяны и так же мгновенно она успокоилась, возможно, увидев над собой родные обезьяньи лица. И тотчас запищало маленькое окровавленное существо в руках Ингрид.

— Человек, человеческий ребенок, — растроганно прошептала она.

Ворн взглянул на маленькое тельце. Приплюснутая, словно вдавленная, мордочка морщилась и кривилась мерзкими гримасками. Коротенькие ножки с узкими, как у обезьяны ступнями были поджаты так, как привыкли находиться до рождения. И тем не менее это существо бесспорно было человеком.

— Да… почти человек, — рассеянно, словно думая о чем-то своем, сказал Ворн и повернулся к неподвижному телу обезьяны. Ее сердце уже не билось и холодные руки свисали вниз.

Ассистент что-то старательно записывал в разграфленную тетрадь.

Ингрид непривычным движением прижала к себе дрожащую малютку, бессознательно повторяя движение матери, защищающей своего ребенка.

В большой комнате, где все было такое чистое, белое, прозрачное, где было много стекла, белого металла и белых тканей, неправильным и бессмысленным казалось первобытное тело обезьяны на операционном столе. А два человека в белых халатах словно забыли о маленьком существе, осужденном ими на жизнь.

В этот день Ворн впервые нарушил свое обычное молчание. Голосом ровным, лишенным интонаций, он заговорил, не подчеркивая своих слов ни единым жестом, из-за чего они приобрели особое значение.

— Пока это только опыт… Цель впереди. Это маленькое существо лишь звено в длинной цепи подобных существ. Так будет пройден весь путь от обезьяны, через первобытного человека, до великолепного типа классической древности… Стереть печать вырождения расы — вот моя цель. Вернуть утраченные пропорции человеческого тела, когда голова составляла 1/8 часть туловища. Влить струю свежей звериной крови в испорченную за много веков, кровь народа. Сбросить иго наследия, способствующее вырождению… Пока мы будем только ждать, наблюдать и… молчать, — последние слова Ворн сказал совсем тихо, сузив глаза, словно в них попал ослепительный луч.

Само собой получилось так, что с этого дня о детеныше заботилась Ингрид.

Она дала ему обычное человеческое имя — Том. Она оберегала его хрупкую жизнь с ласковой заботливостью, и постепенно чувство глубокого сострадания к малышу сменилось настоящей нежностью.

— Арвуд, посмотрите, какой он забавный, — говорила Ингрид, обращаясь к юноше с движениями автомата.

И тот видел, как сияют ее глаза. Позже, он замечал в них отблеск настоящей любви, когда Том начал отмечать его приход своеобразной гримасой, которую Ингрид звала улыбкой.

Шли дни, недели, месяцы.

Ингрид видела, как робкая искра сознания начинает теплиться в маленьком зверьке. Весь нерастраченный запас нежности, настойчивой заботливости она отдавала Тому. Целые дни она нянчилась с ним. Арвуд с отвращением видел, как тянулись к девушке обезьяньи лапки и безобразная мордочка приближалась к ее лицу…

Ингрид попыталась наигрывать несложные мелодии, и ребенок весь расцветал и, быстро поймав ритм, покачивался на коротких ножках, всей фигурой проявляя безграничное удовольствие.

Том оказался необыкновенно восприимчив к музыке, и Ингрид, заметив это, пыталась развивать в нем эту способность. Музыка удивительным образом преображала его. Он наклонял голову с выражением почти сознательным, а когда Ингрид намеренно брала диссонирующие, фальшивые звуки, он морщился и сердился.

— Я сделаю из Тома человека, вот увидите, Арвуд, он определенно больше человек, чем думает Ворн.

Но Ворн, не находил ошибок в своей теории, считая Тома на три четверти животным, смотря на него со спокойным любопытством ученого, изучающего редкостный экземпляр.

Под холодным взглядом его прозрачных глаз Том весь съеживался от звериного страха. Он прятался в угол, пытаясь сесть спиной к Ворну. Не оставалось и намека на что-то человеческое в этом маленьком тельце, в этой обезьяньей позе, в круглых испуганных глазках.

Ворн измерял «лицевой угол», объем и строение черепа маленького Тома и сравнивал его с черепами доисторических людей, пытаясь определить, к какой эпохе можно отнести созданный им экземпляр.

Посещения Ворна все больше беспокоили Ингрид. Она видела бесконечный ужас Тома перед ним, видела, как все человеческое исчезает из его сознания в присутствии этого равнодушного человека. Ингрид подходила к Тому, гладила его, понимая что не может оградить от этой пытки.

— Так дальше нельзя, вы ведь понимаете, Арвуд, что Ворн превращает его в обезьяну.

Арвуд показывал ей на скошенный узкий лоб Тома.

— В таком черепе нельзя пробудить человеческий разум. Ворн прав. Его выводы безошибочны…

Ингрид видела, что этот человек закован в броню научных выводов, как древний рыцарь в латы. Человеческое слово не достигало его сердца.

Она просила Ворна на некоторое время освободить Тома от наблюдения, она говорила о человеческом сознании, что просыпалось в нем, о его музыкальности. Ворн слушал с небрежной улыбкой.

— Музыкальность? Да, это возможно. Музыка доступна человеку на самой низкой ступени культуры, она доступна даже животным. А разум? О нет… видите…

И Ворн показывал на маленькую фигурку, сидевшую, забившись между диваном и шкафом. Концы согнутых пальцев рук упирались в пол — эта поза была типична для обезьян. Ингрид прикусывала губу так, что на ней появлялись капельки крови. А прищуренные глаза Ворна, всегда устремленные куда-то вдаль, казалось, не видели того, что происходило рядом.

В этот день Ингрид долго ходила по комнате, растерянная и задумчивая. Солнце проложило от окна к ее ногам кружевную дорожку и зажгло золотой серп медной дуги на большом глобусе в углу комнаты.

И тогда ей показалось, что дракон на голубом поле безграничных океанов, прикованный к южному материку, взмахнул поднятым крылом, готовый взлететь. Ингрид встала, улыбнувшись своей, еще в детстве придуманной, фантазии, так неожиданно подсказавшей спасение.

Она взяла на руки Тома, и стараясь чтобы он понял, провела кончиком пальца по блестящей поверхности глобуса путь, перерезавший меридианы Атлантики — единственный путь к спасению.

Когда Ворн проходил по улице, за его спиной шептали:

— Это Ворн…

— Это тот самый Ворн, который… — и называли одно из его удивительных изобретений.

— Он сейчас работает над тем, чтобы вдвое увеличить человеческую жизнь…

— Ах, нет, совсем не то. Говорят, что он создал какое-то существо, которое умеет ходить и все понимает, как человек…

— Да, он работает с ним в лаборатории…

— Ерунда, говорю вам, ерунда! Ворн изобрел химический состав, который заменяет человеческую кровь, и хочет таким образом оздоровить человечество.

— Ну?!

— Да. Из человека выкачивают его испорченную, отравленную кровь, наполняют его жилы этим составом, и человек крепнет, освобождается от наследственных болезней и даже защищается от эпидемий…

— Невероятно! А я слышал…

И слухи, один нелепее другого, оплетали имя Ворна. Но этот молчаливый человек проходил мимо, равнодушный к тому, что о нем говорят.

Слава бежала за ним, как послушный пес, и изредка Ворн бросал ей драгоценные зернышки, вырванные из сокровищницы Неизведанного.

Но он был осторожен. Он объявлял о своих достижения лишь тогда, когда они были окончательно проверены, когда все было безошибочно и бесспорно.

Никто не имел доступа в его лабораторию, так как никто не должен был знать о его исканиях и неизбежных ошибках. Существование Тома было пока тайной для всех. Ворн готовил этот удивительный сюрприз для людей, которые ждали от него чуть ли не чуда.

И потому, страшным ударом прозвучало для него сообщение Арвуда.

— Уехала, говорите вы? И забрала Тома?! Но зачем? Куда?

Арвуд знал не более Ворна.

Комната Ингрид, с небрежно разбросанными вещами, свидетельствовала о поспешности — несколько забытых игрушек Тома лежали в углу… и больше ничего. Никаких указаний, никакой записки.

Первая морщинка тонкой расщелиной прорезала лоб Ворна.

Это была загадка, которую не мог понять ум ученого, привыкшего иметь дело с точными данными науки, для которого хаос человеческой души был Гордиевым узлом.

— Странно! Вы тоже ничего не знали, Арвуд?

Арвуд пожал плечами и отвернулся с выражением отчаяния, ничего не ответив. И этот жест, выражавший простые человеческие чувства, был так необычен для юноши со сдержанными движениями автомата, что Ворн удивленно посмотрел на него.

— Ну, что же, будем ждать, — сказал он, и больше они об этом не говорили.

Они ждали долго. Арвуд думал, что Ворн, убедившись в бесполезности ожидания, повторит опыт с обезьяной, но случилось так, что их работа в лаборатории сузилась до разработки уже установленных положений, а каждый намек Арвуда на необходимость повторить эксперимент только сдвигал брови Ворна в сплошную линию.

…Они ждали долго.

Время проложило серебристую дорожку в волосах Ворна, и было непонятно его упорство в нежелании повторить эксперимент или, по крайней мере, огласить его результаты. Иногда в его взгляде появлялось прежнее выражение холодной самоуверенности, и он говорил:

— Мы сделаем еще один блестящий фокус, Арвуд. Им он может показаться чудом, ведь только рады невозможного стоит работать…

Но что-то погасло в нем, и Арвуд видел мелкие морщинки намекавшие на бессилие мысли, избороздившие его лоб.

Он не знал, о чем невозможном говорил Ворн. Он вышел из лаборатории, ни о чем не думая и ничего не желая. Пустота, ставшая его постоянной ношей, была тяжелее, чем любой человеческий груз.

Сверкание огней, роскошь витрин, шумная толпа и водоворот движения. Арвуд проходил сквозь это, как человек, который идет через пустыню, где не стоит смотреть направо или налево, потому что вокруг та же однообразная пустота.