Читаем Опиум онлайн бесплатно

Опиум

Библиотека сатиры и юмора

«ЗЕМЛЯ и ФАБРИКА» Москва Ленинград

Тарасовна и Степаныч, придя в культпросвет, растроганно сказали:

— Умиление!

— Райское житие!

Перед яркими иконами теплилась лампадка. По стенам цветистостью восхищали душу картинки из жизни святых. От двери к столу протянулся разноцветный половичок.

За стеной шла спевка хора, навевая благоговейно грустное настроение. Семь человек крестьян слушали вокруг «молнии» чтение псалтыря дьячком. Библиотекарша — поповна сидела у шкафа вместе с ритором Васильекесарийским. Ритор меланхолично тренькал на гитаре, а она элегически подмурлыкивала:

Старики покрестились, поклонились во все четыре стороны и мелкими шажками. подсыпались к шкафу. Нежная пара кончила романс и зажмурила глазки при фальцетном рефрене:

— Садитесь, православные, садитесь… Вон уже читают — ласково сказала поповна.

Сел Степаныч, села Тарасовна к мягкой лампе в уголке, подперли руками щеки и заслезились. А дьячек и пел и плакал, и переливался на разные голоса:

— Помилуй мя, боже, по великой милости твоей и по множеству щедрот твоих очисти беззакония моя…

И опять мурлыкала гитара, плакал под сурдинку контральтик, и мягко доносилось пение хора из-за стены.

Пришли из вол. ячейки. Поздоровались. Расселись у шкафа.

— По делу. Пишут вот… Работу ин-тен-си-фи-ци-ро-вать…

Поповна и ритор приподняли брови:

— Работа идет. Сами видите.

— Так-то, так, но… Вот газет у нас нет, журналов не имеется. И библиотека вот тово…

— Несозвучно эпохе! — загнул Тимофей Мырин. — Что у вас тут?.

— Как что? Масса книг. Библия, евангелие, псалтырь, октоих, Четьи-минеи, «Священная история» Агафодора, «Догматическое богословие» проф. Барсова. «Гомилетика» Арфоксадова… Шикарная библиотека!

— А насчет марксизма, как вы полагаете, а?..

— Господи Иисусе!.. Да сколько угодно!

Поповна полезла под стол и начала выбрасывать книги.

— Все издание Маркса. Полное собрание Горбунова, Лескова, Станюковича, Шеллера-Михайлова, Гончарова. Исключительно созвучно эпохе!

— И «Нива» была, только растаскали. Тоже — Маркса издание… — заметил ритор.

— Пардон, «Низу» растаскали, а выкройки для выпиливания и вышивки по канве — масса листов есть, только без переплета.

Журналов вот нет. Нехорошо. Как же без журналов? Вот и в инструкции говорится.

— И журналы есть. Вот, «Родина», вот «Миссионерское Обозрение» за 1884 г. А вон в самом низу «Епархиальные ведомости» за целых пять лет. В переплете.

— А вот, самое главное, ничего революционного не имеется.

— Есть, товарищ Мырин. Зачем напрасно говорить? Вот «Вся власть Учредительному Собранию», издание социалистов- революционеров… Вот «Революция и Народ» сочинение гражданина Пуришкевича. Да много тут…

— Так и напишем в докладе. Вообще из уезда напрасно придираются. Делать им там нечего, они и ляскают.

— Бумага пришла, опять же, — сообщил Тимофей Полдевятов, — требуют устроить лекцию по- сельскому хозяйству. Давайте обсудим.

— Папаша по этому поводу делал предложение.. — деловито сказала поповна, — он предлагает устроить сельско-хозяйственный субботник. Пускай все село уберет наше поле и свезет на гумно, а мы после этого сделаем музыкально-вокальный вечер: папаша всеношную отслужит… А к ночи займемся физкультурой: танцы, до утра…

— А остальное — в складчину, — многозначительно добавил ритор.

Ячейка разом встала и захлебнулась от восторга:

— Эт-т-то идея… Да ежели это организованно провести, да отчет в газете отпечатать, да тогда весь уезд от зависти с ума слезет. Примерный культпросвет…

Хор из-за стены рявкнул уверенно-подтверждающе:

— Аминь!

— Пожалуйте, товарищ Кошкин, милости прошу к нашему шалашу. Вот сюда, пожалуйста, на диванчик-с. Кулебячки-с прошу. Замечательная сегодня кулебяка сработана. И этой вот зелененькой прошу для аппетита. Сам не потребляю, как сочувствую советской власти, но для здоровья дома всегда держу-с. Даже не привержен и по причине революции и нового быта, чтобы по матушке и насчет питейного.

— Вы не удивляйтесь, товарищ Кошкин, что у нас так патриархально, можно сказать. Видимость одна, и больше ничего. Икон, например, огромное множество, по надо знать, для чего и па какой мотивировке-с. Только для агитации и пропаганды-с, ей-богу. Смотрят наши детки и поучаются, сколь оно нелепо. — и ясно, что атеистами произрастут для славы и пользы советской России.

— Я вам по душе признаюсь, товарищ Кошкин. Вот болтают, будто сокращение и будто и меня тоже за компанию, якобы бюрократ я, волокит и с замашками. А инициативы будто не могу фиксировать. Хе-хе-хе, какое гибельное заблуждение! Да я за новый быт и революцию родному отцу глотку перерву и хоронить не позволю, не только что, не говоря уж про мать, родная которая…

Прошу пригубить, товарищ Кошкин. Бог видит, как боролись, крови и здоровья не жалея. А относительно нового быта осмелюсь доложить, что такого ярого приверженца вряд ли и по всему городу, ей-богу… Я сам всем пример, видит бог…

— Изволите видеть, товарищ Кошкин, — послал мне господь пару близнецов Оба близнецы, извините-с. Ну, супруга, конечно, человек погрязший — трактор религии и танк старого завета. И потому пришлось младенцев оных крестить… во храме пресвятыя богородицы… по церковным канонам и догматам. Один — Мишка, а другой — Гришка. Но одновременно- с сим сам лично сходил в ЗАГС и дал наименование по новому быту-с. Первого назвал в честь нашего вождя революции-Зиновьева — Григорием, а второго в честь нашего старосты все российского товарища Калинина — Михаилом. Вот-с как.

— Да-с… Я был бы в Риме Брут, в Афинах Периклес, но не горжусь, а токмо скорблю. Стараюсь, чтобы как по-новому, а они «сокращение»… «сокращение»…

— Мало сего. У сестры своей Анилины Савватьевны, что за замзавом Пыльтреста обретается в замужестве седьмой год, вчера сына крестил по-новому. Сама сестра назвала его по-церковному в память деда нашего жандармского полковника — Иегудиилом Петунниковым, но я отверг. Не позволил. Крестить крести, но и меня пусти. И на своем настоял, и младенца Иегудиила в ЗАКС сносил и переименовал. Да-с… В честь святителя Мирликий… тьфу в честь его император… виноват… наименовал в честь нашего уважаемого товарища Бухарина— Николаем-с, ево же память празднуется 8 декемврия но старому стилю, а по новому — 19-го…

— Вот-с как. А они жужжат: — «сокращение»… «сокращение»… «сокращение»… Ну так и сокращай, которые по- старому живут и нового ничего не желают, а не таких же… Еще прошу, товарищ Кошкин, вот этой зелененькой… Знаменитая вещь-с…

— Так как вы теперь, товарищ Кошкин, наш уважаемый красный директор, как вы полагаете по этому поводу: полагается мне теперь сокращение, или брех один без соответствия… Очень кулебяки я вас попрошу: знаменитая сегодня кулебяка…

(Подлинное происшествие в затоне «Памяти Парижской Коммуны» на Волге).

Затон весь на ногах: бабы, старухи, молодежь, ребята…

— Почему народ?

— Насчет икон приказ пришел.

— Каких икон?

— Которые в материальном складе со всех пароходов сложены.

— Ну?.

— Приказ пришел из госпароходства: «усе иконы распродать на предмет нужд госпароходства». Вон и объявление.

— Очень это приятно. У меня маловато. Надоть присмотреть.

— Товарищи и граждане! Просю слушать без несознательности. Изживем неорганизованность, — и приступим к делу.

— Продаются с торгов иконы различных угодников и прочих вышеизложенных святых, — кто дороже, по причине имеющейся нужды у госпароходства, которые есть опиум народа и вообще никому вещи ненужные.

— Чисто тебе губернский аблакат!..

— Тише, анафемы. Тут иконы, а вы мативируете…

— Икона матери божией-троеручицы, еже помогает родити, аршин вверх и с боков поменьше, — очень симпатично нарисована и дешевле рыночной цены на 50 % Кто дороже, — 20 коп.?

— 25 даю, батюшка.

— А еще кто?

— За троеручицу тридцать можно.

— Раз, два, два с половиной, три! Бери, Терентьев, троеручицу, — твое счастье! Апостол Павел с ключами в руках, первая пропаганда опиума в Риме и его окрестностях, 15 копеек! Кто дороже?

— 20.

— 25.

— Еще кто? Раз, два, три. Получай, тетка Степанида. Тише дьяволы. Вот Георгий-победоносец. Едет на змию, держит в ручках копию, колет змия в непоказанное место, за 40 коп., в виду, как народный герой. Кто дороже?

— Полтинник!

— Бери! Варвара-лапшенница и Федор-тирон, еже помогает отыскать вора, — тридцать.

— Давай сюда! Полтинник!

— Шесть гривен! У меня телку украли…

— Николай-угодник, от всех болезней, первый заступник рода христианского. Арию по морде заехал по причине убеждения за антирелигиозную пропаганду, как памятник первой дискуссии насчет церковного обновления, — 3 рубля по себестоимости!

— Три с полтиной.

— Четыре.

— Пять…

— Раз, два, три. Берите, Софрон Капитоныч, ваш Николай! Тише! Параскева-пятница. помогающая от женского сладострастия в постные дни за пять рублей…

— Здорово! Вот-то нам госпароходство спасибо скажет.

— А что?

— Все до одной продали. То-есть, даже завалящей не осталось.

— Ловко! Теперь на красную доску запишут: — «такого- то захвоста, как героя трудя, записать»…

— А зато сколь и крови пролил! Вспомнил вчера, что одну икону из склада в клуб брали на спектакль. Я к ним: — «Подай народное достояние на бочку». Они искать… А ихний художник, сукин сын, увзял эту икону и к ней приделал очки и трубку вставил. Я ему в ухо. Он — мне. Он за мильтоном. Я — ходу. Смотал.

— Неужто?

— За пять рублей!

— Караул! Православные! Что же это? Мошенничество!..

— Что ты, Митревна? Пожар, что ли?

— Глядите, православные: купила с укциону рождество Христово, а он в очках и в роте трубка с дымом!

— С трубкой?.. Это, милые, пропаганда! Ты иди, Митревна, и деньги обратно стребывай. Какое же это — рождество, если в очках и с трубкой. Иди, иди милая.

— И пойду! Я ему, захвосту, очки поправлю!

— Товарищи! Это неорганизованность и полное свинство. Гжели рождество Христово — народное достояние, то никак не полагается ему очки и трубка. Для вас, сукины дети, смех, а госпароходству убыток. Пять рублей мимо пальцев проскочило! Обратно отдал…

— Ну вот. А ты говорила, Тарасовна. — советская власть!..

— Да я ничего…

— То-то ничего… Было у нас шесть икон, а теперь гляди, но бедности, все 12 завели… Благолепие…

— Да, это уж что говорить… Не будут ли еще лампадки с укцивону продавать, нам бы дюжинку.

— Благолепие!

Решили ставить пьесу «Поп Иван». Сочинение хотя и Софьи Белой, но шесть ролей мужских, пять женотдельских. Распределили роли, обсудили характер главного героя, начали чай пить.

А во время чаю вспомнили:

— Монашками одеться не хитро, — черная юбка да черный платок, а где вот поповский гардероб взять?

— Если на хозрасчете сделать, так можно — предложил режиссер. — То-есть пальто… простое пальто, а поверх платенцем подпоясаться… вместо пояса…

— Балаган будет… Что уж…

— Я так несогласна, — заявила героиня. — Я стараюсь, роли на зубок, хлопочу, ночей не сплю, а вы будете балаган устраивать.

— Да, это не модель… — согласились все.

— Айда к попу Гавриле — предложил Николай Спиридонов. — пускай даст свой лапсердак.

— Идея! — сказал Степан Спичкин.

— Айда делегацией! — загорелся Филипп Маратов.

Напились чаю и пошли.

Поп Гаврила тоже пил чай, когда в калитку забарабанило десять рук. Накинул на рубашку подрясник и вышел на крыльцо.

— Здрасте, отец.

— Здрасте! Чего вам? Откуда такие?

— Комсомольцы мы. По делу.

— Что за дело?

— Из клуба «Юный Коммунар». Рясу нам надо.

— Рясу?., мою?

— Вашу.

— Гм! Очень приятно. А ежели я милицейского побеспокою?

— Да мы не даром.

— Гммм! Не даром? Так-с! Одначе не понимаю. На какой предмет вам требуется сие одеяние?

— «Попа Ивана» ставим, так что же, по-вашему, во фраке его, что ли, играть?

— Гммм! В «Юном Коммунаре» говорите?

— В нем.

— В каковый день?

— В воскресенье.

— Так, так… Рясу, значит? Три целковых, чада мои, потому прозодежда, яко глаголется. — Три целковых гоните об это место и берите рясу.

Пошептались. Соображали, что-то выкладывали на пальцах, посчитали и согласились.

— Извольте. Давайте рясу.

Поп Гаврила немедленно подрясник снял, деньги получил и внимательно сосчитал.

— Правильно. Идите с господом. Только после игралища немедленно обратно, ибо не буржуй есмь и лишних гардеробов не имею.

— Вернем. Не бойся.

Николай Спиридонов шел в клуб от попа в рясе и спрынцовке. Публика дивилась, а бабы подперев рукой щеку, плевались.

Спектакль сошел на ять. Хлопали без конца, вызывали актеров без счету.

Товарищ «УРС» в местном органе напечатал хвалебную рецензию, причем упомянул и о рясе попа-героя.

— «Тов. Спиридонов, игравший роль „попа Ивана“, был выше похвал… Ряса пришлась по фигуре так, как будто была на него сшита по заказу духовным портным. Моментами хотелось подойти к нему и позвать на панихиду. Очень заразительно смеялась игуменья Марфа, чего совсем нельзя сказать о декорации второго акта»…

Три дня все клубники ходили по городишку, задрав носы кверху и презирая все остальное человечество.

И решили поставить «Попа Ивана» еще раз.

И снова забарабанили в калитку попа Гаврилы. Отец опять пил чай, но на стук вышел немедленно. Увидев комсомольцев, сделал ехидную гримасу и встал на крыльцо во весь рост.

— Здрассте!

— Здрассте!.. Ну?

— Насчет рясы.

— Пять.

— Жирно будет. Она и новая-то пяти не стоит.

— Купите. Посмотрю, как купите.

— Да для одного-то разу?

— Пять нешто можно? Эксплоатация!..

— А это вам собака?

Отец вытащил из кармана «Красное Знамя» и щелкнул пальцем по обведенной синим карандашем рецензии тов. «УРСА».

— Видали! Чего там!

— Видеть мало, соображать надо. После сицей рецензии оную рясу может взять для сценического представления даже Московский Государственный Художественный Театр для американских и иных заграничных местностей, идеже ныне гастролирует. Да-с..

— Много пять! — упорно сказал Николай Спиридонов. — Художественный и сто дать может, он государственный, а мы на хозрасчете…

— Эксплоатация предметом первой необходимости, — подтвердил самый ученый из делегации Степан Спичкин.

— Ну, тогда четыре, — согласился поп Гаврила.

Немного подумали, заплатили деньги и взяли рясу.

Когда Николай Спиридонов шел по городу в этом подряснике, уже смотрели с почтением и комментировали:

— Замечательный актер будет. Мейерхольду очков тридцать даст, если тот захочет. А рясу носит, словно в ней родился.

После спектакля пили чай. Актеры и артистки, замученные овациями, качаньем и игрой, сидели в трепете и цыганском поту.

Пил чай в сторонке и гроза всего артистического мира города тов. «УРС», похожий на испанского гранда: с острой бородкой и в пенснэ.