Читаем Она за мной пришла (ЛП) онлайн бесплатно

Annotation

«Ублюдок. <…> Я в тебя больше не верю. И знаешь что? Если бы тогда в городе и правда появился Дьявол, я бы продала ему душу, просто назло тебе. Потому что он, быть может, вылечил бы Джули. Равноценный обмен. Не так, как с тобой. Ты забираешь всю нашу любовь и доверие и ничего не даешь взамен. Так что иди ты в задницу, приятель».

Диана Пирон-Гельман

notes

1

2

3

4

5

6

7

Диана Пирон-Гельман

Она за мной пришла

Я не спешила к Смерти —

И вот Она за мной

Пришла…

Эмили Дикинсон

Have yourself a merry little Christmas,

Let your heart be light

From now on, our troubles will be out of sight…^[1]

Линнея Пол плотнее сжала руки на чашке с кофе. Пальцы уже давно вытянули из коричневой жидкости все тепло. Женщина подумала было попросить официанта подогреть кофе, но затем решила, что общение с еще одним человеческим существом потребует от нее слишком много усилий. Вместо этого она ухватила с тарелки ближайший кусок индейки и «клубный» сандвич^[2] с грудинкой. Белая отметина там, где она откусила кусок — как давно это было? — резко контрастировала с золотисто-коричневой поверхностью поджаренного хлебца. Несколько секунд она, слово загипнотизированная, смотрела на сандвич, а затем уронила его на тарелку, так и не поднеся ко рту. Почему она вдруг решила, что еда ей поможет?

   Рождественская песенка, приторная до тошноты, билась в уши. Ей эта песня никогда не нравилась. Как и фильм с ней. Музыкальный центр рассыпал звуки, чистые и всепроникающие, так что казалось, будто в ночной забегаловке установлена система Dolby stereo. Эта песенка, исполненная щебечущим голоском Джуди Гарланд, буквально источала фальшивую грусть. Демонстрация печали на камеру. И все потому, что счастливой киношной семейке в 1890-затертом году пришлось переехать в снятый где-то там дом.

— Тоже мне, беда, — пробормотала Линнея в чашку с остывшей коричневой бурдой. Коренастый полицейский лет пятидесяти с лишним, сидевший за соседним столиком, бросил на нее взгляд. Она проигнорировала его, сосредоточив все внимание на выщербине на ободке чашки. Что эта чертова Джуди знает о настоящей боли? Линнея знала, что такое боль на самом деле. С семи вечера женщина буквально тонула в ней.

   С тех самых пор, как ее младшая сестра сказала, что хочет умереть.

   Чашка звякнула о блюдце, когда Линнея прижала руки к вискам. Крошечные кровеносные сосуды бились под кожей, пульсируя, как этот гребаный голос, льющийся из динамика на потолке. Наверное, она сидит прямо под ним. Если бы у нее было оружие, как у того полицейского, она бы расстреляла эту штуковину. Расстреляла бы все динамики в этой чертовой забегаловке, и плевать на то, что об этом подумает полицейский. А потом она, быть может, направила бы ствол на себя — для ровного счета. По крайней мере, так она ушла бы первой.

   — Черт тебя побери, Джули, — прошептала она сквозь застрявший в горле раскаленный комок величиной с мяч для гольфа. «Ангина, возможный симптом», — машинально отметил врач у нее в голове. — Я не могу сделать это. Ты же знаешь, я не могу.

   — Все в порядке, мэм?

   Поднять взгляд было все равно что поднять гирю весом в двадцать фунтов. Полицейский стоял у ее столика. Лицо его одновременно выражало нерешительность и беспокойство, словно он хотел предложить помощь, но настолько привык общаться с крутыми чуваками, что просто не знал, как. У него было пивное брюхо и кое-как зачесанная лысина на макушке. Как у отца, умершего от цирроза печени за шесть месяцев до землетрясения в Лос-Анджелесе. До того, как Джули легла в больницу, из которой так и не выписалась. Не то чтобы папаню это обеспокоило бы. Везучий ублюдок.

   Она скользнула взглядом по пухлому подбородку и шее мужчины, затем уставилась на его темно-синюю рубашку. Значок, неприятно яркий, блестел на фоне ткани.

   — О-фи-цер по-ли-ци-и, — прочла она, отчетливо выговаривая каждый слог. — И кого вы сейчас пасете?

   — Мэм?

   — Кто ваша цель? Ваш объект? Или теперь вы называете нас, гражданских, как-то по-другому?

   Он подобрался, выставив вперед челюсть. Рука потянулась к рукоятке пистолета.

   — Мэм, я думаю, вам лучше уйти отсюда.

   — Или что? Вы выставите меня вон? — у нее вырвался безрадостный смешок. — Господи Иисусе, в городе полно мародеров и хулиганов. Вам что, заняться больше нечем?

   — Послушайте…

   — Пошел на хрен.

   Рациональной частью мозга, той самой, что следила за соблюдением рабочего графика, походами в химчистку и бесконечными изменениями в лечении Джули в последние полгода, она осознавала, что ругаться на вооруженного представителя лос-анджелесской полиции — не лучшее из того, что она может сделать. Но сейчас ее это не волновало. Прокатиться с копом в центр города и очутиться в камере казалось не такой уж плохой идеей. По крайней мере, тогда физические неудобства отвлекли бы ее от бушующего в голове ада. Она одарила полицейского злобно-вызывающим взглядом, позаимствованным из арсенала молодой панкушки, которой когда-то была. Чего бы она ни отдала, чтобы вернуть свои девятнадцать лет. Нет, не девятнадцать. То был последний год ее жизни в аду. Их последний год в аду, ее и Джули. Она хотела бы снова стать двадцатилетней, когда они с Джули жили в их первой тесной квартирке. Там не воняло водкой и виски, а также мятными конфетами, которым не удавалось заглушить запах алкоголя, когда отец или мать что-то говорили. Там не было криков и драк, от которых стены ходили ходуном. Там не было тишины, которая наступала, когда отец отрубался, а мать продолжала напиваться, устроившись в своем любимом кресле в гостиной. Она тогда училась на подготовительных медицинских курсах и работала, но это было счастливейшее время из всех, что она могла вспомнить. Она и Джули, вдвоем против всего мира.

   В носу у нее защипало. Она отвела взгляд от полицейского и откинулась назад, упершись спиной в перегородку:

   — Оставьте меня в покое.

   Она знала, что он смотрит на нее. Она не поднимала глаз и не могла видеть жалость, проступившую на этом суровом лице. Через несколько секунд, показавшихся ей бесконечными, она услышала приглушенный скрип туфель — он отошел от столика.

Она сделала глоток из кружки, просто чтобы чем-нибудь занять себя. По вкусу кофе напоминал холодный отвар древесной коры. Такой же невкусный, как и больничный кофе, который по цвету походил на грунт под грибы и пах бумажными пакетами для завтраков. Джули как-то пошутила на этот счет, еще когда в первый раз оказалась в больнице. «Chateau^[3] de пакет. Оригинальный купаж от нашей небесной покровительницы. Увеличивает потенцию, но только после того, как вы выпьете три кружки». Тогда они смеялись сильнее, чем шутка того заслуживала, в основном чтобы напомнить себе, что еще могут смяться. Джули всегда могла рассмешить ее.

Линнея взяла ломтик жареного картофеля и принялась чертить им узоры в рассыпанной по тарелке соли. Круг, спираль, треугольник. Простые движения пока что сдерживали ее память, но Линнея знала, что воспоминания никуда не делись. Они все так же порхали на краю сознания, не желая сдаваться. Пытаясь вырваться на свободу. Через минуту она выронила ломтик картофеля, опустила голову на руки и позволила воспоминаниям прийти.

   Ей пять с половиной лет, она смотрит на новорожденную кроху, пускающую пузыри на их старой цветастой кушетке. Мама спит, отец куда-то ушел. Пока что они с малышкой были в безопасности. «Джули», — говорит она и протягивает палец, чтобы та смогла схватить его. Крохотные пальчики сжимаются вокруг пальца старшей девочки. «Моя маленькая», — подумалось ей тогда. Самая лучшая из кукол, потому что она отвечает тебе. Пока что она мало что умеет, но со временем научится. Сестра научит ее всему. Научит играть, обниматься, есть мороженое. Раскачиваться на качелях и спрыгивать с них.

   Становиться невидимой, когда в доме появляются большие стеклянные бутылки с Дрянью.

Песня сменилась начальными аккордами The First Noёl^[4]. Линнея увидела, как они с Джули рождественским утром, в шесть часов, сидят наверху лестницы и ждут, когда же наступит семь утра. Семь утра было тем волшебным часом, когда им позволялось спуститься вниз и проверить чулки — разумеется, при условии, что они не будут шуметь. Шум в доме Полов считался самым страшным грехом. В особенности ранним утром, после ночи с бутылкой.

Чаще всего рождественские подношения были скудными. Но подарки не имели значения. В этот предрассветный час значение имела только Джули, которая прижималась к ней в поисках тепла, и тогда они шептались обо всем на свете, кутаясь в полосатое одеяло. Линнее тогда было лет десять, может быть, одиннадцать. Джули только что пошла в детский сад.

   — Линнея, где живет Бог?

   — Везде. Так говорит отец Джон.

   — Нет, я хочу знать, где Его дом? У Него же есть дом?

   — Отец Джон говорит, что в церкви.

   — В нашей церкви? Святой Анны?

   Она пожимает плечами:

   — Наверное.

   — Тогда как же у Него может быть день рождения?

   — У отца Джона?

   — Нет, глупая. У Бога.

   — О чем ты?

   — В церкви Святой Анны нет кухни. Если у Бога нет кухни, как же Он может спечь праздничный торт? Если у тебя нет торта, у тебя нет и настоящего дня рождения. Как же Рождество может быть Его днем рождения, если Он живет в церкви Святой Анны?

   Она бы рассмеялась, но у Джули было такое серьезное личико, что Линнея просто не смогла бы отделаться от нее какой-нибудь шуткой. Поэтому она сказала первое, что пришло в голову:

   — Ангелы пекут Ему торт. На кухне у приходского священника, — вранье, но оно должно было прогнать озабоченность из глаз сестренки. Несколько лет в чистилище казались небольшой ценой за это. — Бог не может сам приготовить себе торт. В смысле, Он может, но это было бы нечестно. Поэтому ангелы готовят торт при помощи ангельского волшебства. Сестра Фрэнсис говорит, это волшебство помогает нашим ангелам-хранителям защищать нас.

   — А-а-а, — Джули еще плотнее прижалась к ней. — Когда я стану такой же большой, как ты, я тоже буду все знать о Боге?

   — Угу, — она обняла Джули за худенькие плечи и зажмурилась, чтобы унять жар в глазах. Еще одна ложь. Большую часть времени она была так напугана, что хотела бы убежать за миллион миль отсюда. Но она нужна Джули. Она должна быть сильной и смелой. Никто больше этого не сделает. Ни ангелы-хранители, о которых постоянно болтает сестра Фрэнсис, ни Бог — это уж точно. Бог на них не смотрит. Ну, или Ему просто нет до них дела.

   Запах жареного лука вернул ее назад в забегаловку. От этого запаха желудок у нее сжался. Она сунула руку в карман плаща, где обычно носила пачку банкнот, вытащила десятидолларовую бумажку, швырнула ее на стол и выскочила из кабинки. Пока она шла к двери, никто не обратил на нее ни малейшего внимания. Ночной воздух, такой холодный, непривычно холодный для Лос-Анджелеса, но чистый и живительный, манил наружу.

   Выйдя за дверь, она сделала глубокий вдох, а затем прислонилась к стене, охваченная внезапной слабостью. Выбеленный камень холодил спину. Ну и куда, черт побери, ей теперь идти? Домой, в пустую квартиру? Она оторвалась от стенки и поковыляла вниз по улице. Одна нога, потом другая, дрожь понемногу уходила, и теперь она шагала более уверенно, оставляя за собой городские кварталы. В этой части города тротуары уцелели. Расставшись с Джули, она шла долго, так долго, что решила, будто голодна, и зашла в первую попавшуюся закусочную. Ей стало интересно, как далеко она сейчас от поврежденных землетрясением районов.

   Ветер усилился, трепля ее волосы и играя с подолом плаща. Она задрожала под его порывами. «Неподходящая неделя для стирки», — мелькнуло у нее в голове. Кто же знал, что в Лос-Анджелесе будет так холодно? Но после землетрясения все пошло кувырком. Высотные здания обратились в пыль, знакомые улицы зияли провалами и топорщились углами обломков, друзья и родные погибли или пропали. В эти дни о приближающемся конце света голосили не только полубезумные уличные проповедники. В особенности после того, что местные СМИ окрестили Пришествием. Она вспомнила увиденное в одном из новостных выпусков — дерганные, забитые «шумом» кадры, на которых проступало нечто огромное и яркое, подобное колонне из языков пламени, принявших форму ангельских крыльев. И звук, записанный на микрофон каким-то бесстрашным репортером, — глубокий низкий рев, вибрация от которого ощущалась даже через телевизор, напоминающий одновременно завывания урагана и вопли проклятых.

   После этого люди устремились в уцелевшие церкви и пункты медицинской помощи, развернутые в самых пострадавших от землетрясения районах. В одном из них она провела трое суток, оказывая первую помощь и стараясь хоть чем-то облегчить страдания людей, пока сама не рухнула на пол лазарета, потеряв создание от усталости. Тогда ее отправили домой, но она не могла расслабиться настолько, чтобы заснуть, хотя и понимала, насколько нужен ей сейчас сон. Поэтому она отправилась к Джули, чтобы бодрствовать у ее кровати. Здание больницы Милосердной Девы чудесным образом не пострадало от землетрясения. Раньше это показалось бы ей добрым предзнаменованием. Ангелы-хранители оберегали их, Господь присматривал за Своими детьми. Просто он был немного занят, как и всегда, впрочем. А потом у Джули случился второй удар, после которого у нее парализовало всю левую часть тела. Теперь она ела в основном через соломинку: слабые челюсти не могли справиться с твердой пищей. Попытки вновь овладеть сколько-нибудь разборчивой речью стоили ей многих недель упорных усилий, и все равно только Линнея понимала все, что она говорит. Доктора почти не надеялись на выздоровление, тем более, что почечная недостаточность поглощала все силы, необходимые для восстановления. Неудивительно, что она захотела умереть.