Читаем Он увидел онлайн бесплатно

Annotation

Спасение духовности в человеке и обществе, сохранение нравственной памяти народа, без которой не может быть национального и просто человеческого достоинства, — главная идея романа уральской писательницы.

Он увидел

Он увидел

* * *

Перебрасывая с руки на руку горячий чайник, она вошла в комнату и увидела, как Сандра спокойно, будто прогуливаясь по их тощему Бродвею, шагнула с узенького подоконника в раскрытый зев окна. Санька закричала одновременно с криком внизу и потому почти не услышала его, но, боясь, что услышит, с ужасом глядя на растекающийся из выроненного чайника кипяток, на замедляющееся движение его и остановку, на белый парок над плоской лужей, продолжала длинно и сверляще кричать, зажимая себе уши. С кухни вбежали девицы и, думая, что она ошпарилась, стали ощупывать ей ноги. Санька оттолкнула всех, ринулась вон и заперлась в туалетной. Часа через два ее насильно вытащили, а она все упиралась и никуда не хотела идти.

Ей объясняли:

— Дура! Следователь, понимаешь? Рост — во, плечи — во, молодой и без кольца… Следователь требует!

Не доходило. Порывалась обратно, чтобы в любую сторону стена, чтобы ни людей, ни окон, но ее втолкнули в комнату, в ту ужасную комнату.

— Вот, товарищ следователь, она все видела!

Санька зажмурилась и затрясла головой, но вообще-то уже не испытывала прежней паники, а все трезво отмечала. Услышала, например, как девицы уходят и как осторожно прикрывают дверь с таким расчетом, чтобы если не видеть, так слышать, что тут будет дальше, отмечала сторонним зрением, напряженно ожидая каких-то особых, пронзительных вопросов, заранее отчаиваясь, что ничего не знает и не сможет ответить. Но и это чувство тоже было где-то на задворках, а наполнял ее сейчас окаменелый протест против того, что произошло, и особенно против того, что будет сейчас происходить, против всех этих обязательных и равнодушных заглядываний в чужую жизнь и, может быть, смерть.

Следователь сидел за их терпеливым длинным столом посреди комнаты и усердно заполнял какие-то бланки, будто готовил ведомость для оплаты. Будничность его занятия и позы потрясла Саньку, а иконописное личико с просвечивающей сквозь бородку белой кожей показалось слишком ухоженным и потому оскорбительным для предстоящего дела.

Не прерывая аккуратного письма, следователь проговорил:

— Слушаю вас.

Санька молчала, разглядывая чужого человека, который положил свою папку с бумагами на кровать Сандры и, доставая новые бланки, прикасался коленом к голубому покрывалу.

— Так что же? — спросил следователь.

— Ничего, — сказала Санька хриплым голосом.

Он поднял на нее огромные глаза, утомленные тяжестью ресниц:

— Вы обязаны отвечать на мои вопросы.

Санька догадалась, что этому человеку ни в каких обстоятельствах не захочется выйти из окна и что она ненавидит его за это.

— Расскажите о том, что вы видели, — предложил следователь, намекая голосом на чью-то и как бы в первую очередь ее собственную заведомую вину.

Санька проглотила застрявший в горле шершавый ком и воспаленно воззрилась в распахнутое окно.

— Она… будто шла. Будто совсем спокойно. Будто собиралась идти долго.

— Куда идти? — спросил следователь.

Санька молчала, не поднимая глаз.

— Вы должны, когда отвечаете, смотреть на меня, — сказал следователь.

— Я не хочу, — возразила Санька, стараясь не видеть его.

— Почему? — изумился следователь.

И совсем не профессиональным было это «почему», и смотреть он требовал не из-за того, что так полагается при опросе свидетелей, ему самому все время очень этого хотелось, ему нужно было, чтобы все смотрели и восхищались, и млели, и тайно влюблялись, а он бы шел равнодушно через всех, и это было бы ему вместо всякого другого счастья, и все это Санька понимала ясно и определенно, будто все было записано в протоколе четким почерком. Следователь нетерпеливо повторил:

— Почему?

— Потому что мне стыдно, — сказала Санька.

Он такого ответа не ожидал. Он понял, что Санька имеет в виду, но поверить ей никак не мог, и тогда бы не смог, если бы она совсем прямо сказала ему, сказала бы, что он эгоист, пустой и подонок, — и поэтому повернул на другое и спросил очень тонко:

— Вы чувствуете свою вину?

— Нет! — не поддалась Санька. — Я чувствую другое.

Голос ее наполнился яростью и как бы отделился от нее, самостоятельно образуя слова, которых она потом опять не вспомнит, как и в последний раз перед начальником участка, когда завалили бетоном общую собачонку Сильву.

— А именно? — слегка усмехнулся следователь.

— А именно, что вы никогда ничего не поймете в том, что случилось! — Она уперлась в него беспощадным презирающим взглядом.

— А вы? Понимаете?

Эта девица не укладывалась в его представления о прочих людях, и потому нетерпеливо раздражала его, да еще навязывала собственные вопросы.

— Ей не понравилось, — послышался короткий ответ.

— Что же именно не понравилось гражданке Григорьевой? — спросил следователь, пытаясь переделать глупый разговор в протокольную однозначность.

— А я не знаю, — сказала Санька.

— Не знаете, а утверждаете!

Санька пожала плечами и замолчала. Видно, ей было наплевать на нелогичность ответов, просто говорила то, что думала, и в нем запоздало сработал сигнал: удача! не зевай! Такое случалось и раньше: он допрашивал людей, у которых было интуитивно ощущение парадоксальной сути — нелепой, бездоказательной и точной, и тогда можно было выстраивать оригинальные версии, на которые начальство обращало положительное внимание. У него был нюх — нюх на людей, умеющих видеть. Ну, а то, что действительным автором его версий был кто-то другой, это уже мелкие частности. На какое-то время он забыл об отсутствии восхищения в глазах этой девки с большими руками и замер в охотничьей стойке.

— Вы замечали в последнее время за гражданкой Григорьевой что-нибудь странное?

— Не замечала, — буркнула Санька, но перемену в собеседнике уловила. И, помедлив, добавила, заставляя себя забыть о неприязни к сидящему в ее комнате постороннему человеку: — Она всегда была странная.

— Подробнее, подробнее! — подталкивал следователь. — В чем это выражалось!

— Да мало ли… Ну, например, не любила говорить.

— Что говорить?

— Ну, уходила, если мы начинали о тряпках или парнях.

— У нее был мрачный характер?

— Ничего не мрачный, просто трепа не любила. Уйдет на кухню варить, или стирать, или в душ. А чаще в читалку.

— Любила читать?

— Это тоже. И училась.

— Заочно?

— Тут другого нет. А училась, знаете, где? На курсах цветоводов.

— Где-где?

— В Москве, кажется. Курсы цветоводов-декораторов.

Следователь разочарованно откинулся на спинку стула:

— Что же во всем этом странного?

— Но вы же удивились, когда услышали про цветоводов? Это и есть странное, когда другие так не делают, а только удивляются.

— Можете что-то добавить?

— Она была… ну, принципиальная.

— А это, по-вашему, плохо?

— Плохо, конечно. Живешь — как в президиуме сидишь. Я вот решила недавно, что буду принципиальная на один день, так к вечеру чуть не задохнулась.

— Отчего же?

— От неудобства. Надо же все, как есть. А ко мне, например, Наташка в новом платье подходит и спрашивает: идет? А я должна что? Я и должна, как есть: нет, говорю, не идет. Так до сих пор со мной не здоровается. А Наташка кто? А Наташка, между прочим, автолавкой заведует. Так что сами понимаете.

— Что я должен понимать?

— А то, что всем дефицит из-под прилавка, а я лифчик купить не могу.

— Давайте ближе к делу. Вы хотите сказать, что у Григорьевой с кем-то обострились отношения из-за ее принципиальности?

— Ничего такого я не хочу сказать. Она же не специально, как я, у нее это само собой. Заработал — получай. Никогда сама не лезла, все мы. Раз у нее Валентина десятку взаймы попросила. А Сандра спрашивает: зачем? А Валька говорит — на французские духи. Сандра сразу: не дам! Валька тоже в принцип: почему, если послезавтра получка? Послезавтра и купишь. Да не будет их послезавтра! Ну, значит, без них проживешь. Валька ревела даже. Мы ее, Вальку то есть, пожалели, скинулись по рублевке, купила она эти духи, а Ганька пришел и выпил. Так что правильно Сандра денег не дала.

— Потому что Ганька выпил?

— При чем тут Ганька? Вообще правильно. Мне, например, Валентина рубль так и не вернула. Спрашивать — неудобно, но рубль-то — мой!

— Значит, Григорьева не давала в долг, так как боялась, что долг не вернут?

— Да с чего вы взяли? Как раз и давала, если что. Вот у Лизочки мать в Ярославле умерла, две сестренки остались, так Сандра не то что Лизочке на дорогу, а каждый месяц потом посылала. А Лизочка ей кто? Да никто, даже не дружили, вот тут у нас в соседней комнате жила. Несовременная она была, вот что. Или преждевременная. Видно, поняла это и — пожалуйста!

— Что же в ней преждевременного? Обычный честный человек, да и то…

— Да? А мы, по-вашему, кто? Не честные?

— Вы меня не так поняли.

— Я так поняла! И не надо мне тут!

Вздрюченная все-таки девица. И нюх у него на этот раз сработал не туда. Неуравновешенная, склонна к истерии, неуживчива. А говорили, что тихая и скромная. Тихоня, как же. Того гляди, царапаться начнет.

Надо же, какой дурбень. И как таким поручают? И вопросы дурацкие. А уж виду напустил. А самому даже неинтересно.

— Скажите, у нее был друг, жених — что-нибудь в этом роде?

— Ничего у нее здесь в этом роде не было.

— Она получала письма?

— Получала. У нее брат в Смоленске.

— У нее есть родители?

— Нет. Только брат, это она сама говорила.

— В ее вещах не оказалось ни писем, ни записной книжки.

— А их и не было. Она читала письма прямо на почте, и сразу рвала и выбрасывала. У нас же общежитие — любят коллективные просмотры устраивать. А записная книжка ей и совсем ни к чему, у нее память — сдвинуться можно, получше, чем у счетной машины. Она книги каким-то способом читала — за вечер вот по такому кирпичу.

— Может быть, Григорьева оставила записку?

— Не знаю. Вряд ли. Зачем?

— Иногда пишут, чтобы никого не винили, или указывают виновного, это намного упрощает.

— Вы считаете, что она должна была позаботиться об упрощении?

— Но кто-то виноват в происшедшем? Или кто-то другой, или сама Григорьева.

— Это перед кем же она виновата? — изумилась Санька.

— Ну, допустим, перед собой. Ее у вас любили?

— Ну да, любить человека, который в любую минуту может сказать, что ты вчера в десять ноль-ноль совершил подлость.

— Григорьева знала, что ее не любят? Переживала из-за этого?

— Ну, не очень-то мы были ей нужны.

— А она вам?

— А вот это другой вопрос. А что? Может быть, и нужна была. А то слишком легко все.

— Это плохо, что легко?

— А чего хорошего? Соси себе лапу и мурлыкай. Вот вам — трудно было школу кончить? Или в институт попасть? Ну, и мы — хоть в институт по конкурсу не прошли, но зато на комсомольской стройке — герои, в газетах пишут. Думаете, трудно — в героях? Не сильно надрываемся, культурно в героях живем.

— Это плохо, что культурно?

— А вы все свое…

— Она чем-нибудь болела?

— Никогда. Даже гриппом. У нас носы, как подушки, говорим по-французски, а она хоть бы хны. Спортсменка, по лыжам первый разряд. Да она самый здоровый человек на всей стройке!

— Здоровый человек — и такое. Не вяжется.

Санька пожала плечами:

— Бывает.

— Что — бывает? — подозрительно посмотрел следователь.

— Когда не вяжется.

— А серьезно вы можете? — взорвался он вдруг. — Я серьезный человек, понятно? И профессия у меня серьезная, ясно?

— Ах, ах. А я вот бетонщицей работаю, так прямо со смеху лопнуть можно.

— Фамилия, имя, отчество?

— Козлова Александра Федоровна… А зачем?

— Заполнить надо. Год рождения?

— Шестьдесят пятый. Образование среднее, беспартийная, научных трудов не имею, родни за границей нет.

— Спасибо, очень остроумно. В последние дни Григорьева была чем-нибудь расстроена?

— Не заметила. Нет, была, как всегда.

— Чем она занималась — вчера, позавчера?

— Порядок наводила. Чистюля была ужасная. Перестирала все, перегладила. Пуговицы, где оторвались, пришивала. Старую обувь выбросила. Членские взносы вчера заплатила. Я и брать не хотела, я с получки собираю, но она обязательно хотела заплатить. Я еще спросила: ты что, уезжать собираешься?

— И что?

— А она сказала: возможно… Вот! Она заранее! Заранее все обдумала, теперь я точно знаю! Она что — насмерть? Умерла?..

— К сожалению.

Санька ссутулилась, съежилась, завяла.

— Ну да. Понятно. Скучно ей стало. Всё это.

— Что — это? — уже с раздражением спросил следователь.

Санька снова вскинулась:

— А всё! Может же умному человеку стать скучно? Или вы считаете, что не может? Хорошо, что у меня в голове — так себе, а то взяла бы и вышагнула, а какой-нибудь допрашивал бы: было у меня в этом роде или не в этом?.. Послушайте, надо же брату сообщить!

— Пожалуйста, можете сообщить.

— Видали, какой хороший? Да как же мы сообщим, если адреса нет?

— Ну, этого я не знаю.

— Да он же в Смоленске, брат! Я вам точно! Григорьев Николай Иванович, проще пареной репы. Ну, чего смотрите? Запишите! У вас-то, надо полагать, записная книжка имеется? Город Смоленск, Николай Иванович Григорьев, как придете, так сразу и сообщите.

— Что сообщить? Куда?

— По своим каналам, объяснять вам, что ли? Пусть передадут, что сестра… Они же двое на всем белом свете… Ну? Сделаете?

— Да что вы мне указываете…

— Я не указываю, я прошу. Или даже требую, чтобы вы как человек!

— Прошу говорить со мной официально!

— Да сколько угодно!

— Она не была — ну, скажем, беременна?

— Чего? Тоже мне проблема в наше время.

— А любовь? А несчастная любовь в наше время возможна?

— Всё возможно.

— Но вы полагаете, что этого не было?

— Да я не знаю, каким нужно быть человеком, чтобы она полюбила, а во-вторых…

— А каким нужно быть человеком?

— А вам это интересно, да? Могу и сказать. Несчастным нужно быть. Или очень талантливым. А лучше — то и другое вместе. Вы можете быть несчастным? А талантливым можете? Непризнанным гением, а?

— А во-вторых?

— А во-вторых, как раз несчастной-то любви ей и не хватало.

— Почему вы так думаете?

— Я не думаю так. Я так чувствую.

— Значит, Григорьева не смогла найти непризнанного гения и поэтому… Это вяжется, по-вашему?

— Вы насчет несчастной любви заинтересовались — я ответила. Ну, а когда женщине любить некого… Тут уж вы ничего знать не можете, тут уж вам не дано. И для вас это не вяжется. А для некоторых не вяжется, если без любви жить. И вообще я с самого начала сказала, что ничего вы не поймете.

— Но должно же что-то относиться к этому случаю?

— А может быть, всё относится! Не понравились ей мы с вами, например, вот и не захотела она с нами на одной земле жить. Скучные, говорит, люди. Бабы матом кроют, мужики по три часа перед зеркалом сидят, бороду себе расчесывают, да на черта ли мне такая бодяга?.. Опять не вяжется? Ну, и черт с вами, надоело мне всё, слова больше не скажу…

* * *