Читаем Огненный шторм онлайн бесплатно

Хедли-на-Гудзоне, неделя перед Хэллоуином. Выпускной класс школы. Девять вечера. Что, надоели назывные предложения? Учительница английского говорила, что это мое слабое место. Но мне они все равно нравятся. Задают темп. Хотите темпа? Получите. Хотите, чтобы я подпустил жути? Читайте дальше, приятель.

Морозец начинает пощипывать. Вот-вот налетит зима и разобьет нас в пух и прах. Всего через месяц она будет уже суровее некуда, и в северном ветре так и чувствуешь предвестие холода. Холодом пахнет от рыжины и дыма разноцветных листьев. Запасайтесь носовыми платками. От холода сразу нос закладывает. Потуже замотайте шарфы. Доставайте прошлогодние перчатки. На окнах и дверях появляются хэллоуинские украшения. Выгибают спины черные кошки. Парят на метлах ведьмы. Скоро, скоро станет жутко, только не так, как вы думаете.

Знаете, что я тогда думал? Я думал, что живу в самом обычном американском городке и что у меня самая обычная жизнь обычного ученика выпускного класса. Имя? Джек. И что в нем необычного? Фамилия? Даниэльсон. Стандартнее некуда, правда? Род занятий? Ученик выпускного класса. Хобби? Девчонки, кино и скоростные автомобили — примерно в таком порядке.

Ах да, спорт забыл. Очень важно. Когда живешь в городке вроде Хедли, где такая крутая школа, лучше быть крутым спортсменом. Так что мне повезло. Шесть футов два дюйма. Мышцы. Бегаю и еще играю в сборной по американскому футболу. Светло-русые волосы, пронзительно-голубые глаза и интеллект выше среднего, особенно когда я делаю совсем уж отменные глупости. Да, еще обезоруживающая улыбка — я про нее уже говорил?

Обезоруживающая улыбка частенько достается некоей Пи-Джей Питерс. «Пи» — это, наверное, потому, что она Прехорошенькая. Или с Перчиком. Или Проницательная. Иногда — Претенциозная. Что это значит, поглядите, приятель, в словаре. Всегда — Прелесть. А «Джей» — Дуэлянтка, потому что мы вечно друг дружку подначиваем. Драчунья и Дерзилка. А еще — Довольная. Это после очень уж серьезных Достижений.

И вот мы сидим в ресторанчике «Хедли» в тот вечер, когда мы оба добились очень серьезных достижений. Пи-Джей победила в местном конкурсе рисунка — получила первое место за нарисованный тушью и пером портрет своей прабабушки, которой девяносто четыре года. В конкурсе участвовали настоящие взрослые художники, так что для школьницы это о-го-го.

А я только что удерживал мяч целых триста сорок ярдов за одну игру. Новый рекорд школы. Новый рекорд лиги. Неплохая работа. Отстояли честь школы. Ребята хлопали меня по спине: «Супер, Джек. Ты — супер. Молодчина».

Над дверью сверкают неоновые буквы: «Проголодался? Мы открыты!» Красные кожаные стулья. Пи-Джей прижалась ко мне и напоминает, что голову задирать нечего.

— И все равно ты чучело, — говорит она.

— Сама чучело, — усмехаюсь я. — Повежливее, мисс да Винчи.

Мимо нашего столика проходит человек. Длинный. Нескладный. Адамово яблоко торчит так, словно напрашивается, чтобы его выдернули. Уже поел. Уходит. Проходит мимо нашей школьной компании. На нас даже не глядит. Странно — мы ужасно галдим. Может, просто молодежь не любит.

Потом он поворачивает голову и смотрит. Прямо на меня. Полсекунды. Больше ни на кого. На меня. Как будто он меня знает. И я вижу, как глаза у него прокручиваются в глазницах. Вот — нормальные глаза. А вот зрачки пропадают. И что-то сверкает. Будто вспышка. Или сканер. Вспышка белого света, отливающего серебром. Потом свет гаснет, я моргаю, и этого типа уже как не бывало.

— Видала? — спрашиваю Пи-Джей.

— Что?

— Какие у этого дядьки глаза… Так и полыхнули!

— У какого дядьки?

— Только что тут был. Ну и глаза у него!

— Ну, знаешь, пора тебе завязывать с галлюциногенами!

Потом мы с ней вдвоем в моей машине, припаркованной на берегу. Мимо течет Гудзон. На небе висит осенняя луна — большая и какая-то сексуальная. Я считаю, что вечер очень даже подходящий. Но Пи-Джей на этот счет другого мнения.

— Ну давай! — умоляю я. — Самое время! Другого такого не будет!

— Нет.

— Ну почему «нет»?

— Я еще не готова.

— Да готова ты, Пи-Джей! А мне это очень вредно!

— Вид у тебя здоровее некуда.

— Да, сегодня принес команде четыре гола.

— И что?

— Судьба. Сегодня день голов.

Сморозил глупость. Пи-Джей сердится, шансов на победу не остается.

— Пи-Джей, ночь сегодня прекрасная. Мы скоро заканчиваем школу. Я тебя люблю. Ну Пи-Джей, ну пожалуйста, лучшего момента не будет!

— У нас будет уйма лучших моментов. Честное слово. Скоро. — Она нежно целует меня в щеку. — Прямо как глупенький щенок.

— Ты что это имеешь в виду?

— Ладно-ладно. Поехали.

— Эх, не знаешь ты, как я страдаю!

Везу ее домой. Мы целуемся. Страстно. Занавеска на двери отодвигается. Выглядывает папа Пи-Джей. Я машу ему рукой. Пи-Джей тоже ему машет и вылезает из машины. Я сижу и гляжу, как она идет к дому и исчезает внутри и большая парадная дверь закрывается.

Пи-Джей такая красивая. Такая умная. Такая забавная. Ждет подходящего момента. Девочки в этом разбираются. У них интуиция. Потерпи, Джек.

Подъезжаю к своему дому.

Папа меня ждет. И мама. Вид у них невеселый.

— Слышал об игре. Поздравляю.

— Спасибо, папа. Здорово было.

— Слишком здорово, — говорит папа.

— Ты чего?

Папа шагает по комнате. Мама застыла на месте. Оба нервничают.

— Ты чего? — иду на второй заход. — Я что-то пропустил?

— Я тебе говорил, что не нужно слишком выделяться, — отвечает папа. — Людям становится неприятно. Наживаешь себе врагов. Все завидуют.

— Кто мне завидует? — спрашиваю. — Сегодня лучший вечер в моей жизни! Все хлопали меня по плечу! Никто не завидовал. Все за меня радовались. Кроме вас. — Я начинаю повышать голос. — Какой родительский совет ты собираешься мне дать? Чтобы я специально проигрывал? Не старался?

Папа кривится. В разговор вступает мама.

— Иногда лучше держаться в тени, Джек, — говорит она. — А папа тебя любит. И хочет как лучше.

— Именно поэтому он велит мне не писать контрольные по математике лучше всех? Не делать слишком хорошие доклады? Не забивать слишком много голов? Мне вот кажется, что он хочет как хуже!

— Понимаешь, тебя показали по телевизору, — говорит папа.

— Да, видел, когда сидел в ресторанчике. Местные спортивные новости. А в чем проблема-то?

— Известность, — говорит папа — Популярность привлекает всяких мерзавцев. Ты сегодня ничего такого не заметил?

— Чего «такого»?

— Странного, — отвечает папа. — Чокнутых спортивных фанатов. Любвеобильных поклонниц. Чего угодно. — Он пытается обратить все в шутку. — Теперь ты такая звезда, нужно держать ухо востро.

— Нет, ничего странного я не заметил, — говорю. То есть пока не приехал домой. И мои родители не обломали мне весь кайф. За просто так. Но этого я не говорю. Только думаю. И тут я вспоминаю: — Да, была одна штуковина…

Оба, прямо скажем, насторожились.

— Сидел в ресторанчике с Пи-Джей, и тут этот парень как на меня глянет, и, честное слово, на секунду глаза у него пропали и что-то полыхнуло. Но больше никто этого не видел, так что, наверное, мне просто показалось…

Папа хватает меня за плечи.

— Он что-нибудь сказал?

— Кто?

— Этот человек!

— Нет.

— Но он смотрел прямо на тебя?

— Да, а что? Подумаешь…

— Какого он был роста?

— Длинный. Наверное, на дюйм выше тебя.

— А эта вспышка — цвет у нее менялся?

— Вроде да. Из белого в серебристый. А ты что, знаешь этого человека? Папа, что происходит?

Папа держит меня крепко-крепко, и мне становится страшно.

— Мы поехали, — говорит он маме.

— Сейчас? — говорю. — Уже к полуночи! Куда мы поедем? В полицию? Ничего не понимаю!

— Поезжайте, — говорит мама. Что тоже очень страшно. Потом она меня обнимает. А мама у меня не из тех мам, которые любят телячьи нежности. — До свидания, Джек, — говорит она. И на секунду мне кажется, что по щеке у нее катится слеза.

— Может быть, кто-нибудь объяснит мне, что, черт возьми, делается? — спрашиваю я.

— В машину, — говорит папа.

Он натягивает куртку и шагает в холодную тьму, а я бегу за ним. Ведь он же мой папа, в конце концов.

Двухполосное шоссе. Темно и пусто. Прямые участки и крутые повороты над мерцающей черной лентой Гудзона в милю шириной. Полная луна сверкает в небе, словно предупреждающий знак: «ВПЕРЕДИ ОПАСНОСТЬ! НЕ ПРЕВЫШАЙ СКОРОСТЬ!» Папа разгоняется. Гораздо быстрее положенных пятидесяти пяти миль в час. Давит на газ. Шестьдесят. Семьдесят.

— Я тебе не отец, — говорит он.

— Что?! Папа, притормози! Мы разобьемся!

— Джек, слушай меня внимательно. Я не «папа». Не спорь. Слушай. У нас мало времени. Прости меня, я тебя правда очень люблю, но я тебе не отец.

Что-то в его лице. В голосе. Может быть, дело в скорости. Я верю ему сразу, хотя внутри все восстает.

— Шутка, да? Вроде теста? Игра?

— Не шутка. Не тест. Не игра.

Гонит, как чемпион по экстремальному вождению. В жизни не видел, чтобы он хотя бы чуточку превысил скорость. Папа у меня человек мягкий. Покладистый. Законопослушный. Осторожный. Где он этому научился?

— Пап, ты что, хочешь сказать, что мама тебя обма…

— Я тебе не отец. Мама тебе не мать. Вообще все не так. Держись, черт побери!

Визжат тормоза. Машина чуть не врезается в дуб. Я готовлюсь к смерти. Папа выворачивает руль. Едем дальше.

Я вцепился в подлокотник. Язык еле ворочается.

— Ты хочешь сказать — я приемный?

— Нет, — отвечает папа. — Все гораздо сложнее. Объяснять некогда. Так вот, та вспышка, которую ты видел в ресторане… свет перешел в серебристый?

— Кому какое…

— Тебя пометили. Так нас и нашли.

— Кто?

— Надо снять метку, — говорит папа. Он держит руль одной рукой. На такой скорости это самоубийство, но он держит руль одной рукой. Роется в большой черной сумке на сиденье. Откуда она тут взялась? Вытаскивает маленький металлический кубик. Фотоаппарат? Первый раз такой вижу. Тонкий писк. Зеленоватая вспышка. Мерзкие ощущения по всему телу. Как будто верхний слой кожи сняли, содрали, словно когда сгоришь на солнце. Больно. Очень. Я ору.

— Прости, — цедит папа. — Это твой единственный шанс.

— Шанс на что?

— Мы на тебя рассчитываем, — говорит он. — Не забывай. Ты наш маяк надежды.

— Какой надежды?!

— Вон они! — ахает он. — Как быстро…

Оборачиваюсь. Никого не вижу.

Папа выкручивает руль. Машина закладывает дикий вираж и рыбкой ныряет с шоссе на проселок. Вычеркиваем — это не проселок. Тропинка. Темная. Ухабистая. Ничем не мощенная. И не освещенная. Но для папиных целей она, видимо, недостаточно темная, потому что он выключает фары. Мы летим в стигийскую тьму. Загляните в словарь, приятель, только потом, не сейчас. Сейчас нет времени ни на что. Только на то, чтобы держаться. Боже мой, ну и уклон! Мы, вообще, по тропе едем или нет? Чудо, что машина до сих пор не перевернулась!

— ПАПА, МЫ РАЗОБЬЕМСЯ! ТОРМОЗИ!

Но папа смотрит назад. Через заднее стекло.

Полуобернувшись. Так что я тоже гляжу назад. Сзади фары. Не машины. Мотоциклы, по-моему. Меньше чем в полумиле.

— Не уйти, — говорит папа. — Придется остановиться и принять бой.

ПО ТОРМОЗАМ! Тряхнуло так, что весь скелет едва не рассыпался. Скрипучий скрежещущий стон, словно машина — это раненый зверь и мы у него внутри. Вонь паленой резины. Машину бешено заносит. Она переворачивается. Первый раз в жизни оказался в перевернувшейся машине. Ничего хорошего. Потом все замирает.

Папа выбирается наружу. Помогает выбраться мне. Что-то горит. При свете пламени я разглядываю папу. Неужели это мой мягкий, заботливый папа? В одной руке у него пистолет. В другой бинокль. Он рассматривает дорогу.

— Беги, — велит он мне. — Ну, давай. Беги.

— Куда? — спрашиваю.

— К реке, — отвечает он. — К причалу «Яхты Джейка». В конце третьего пирса стоит катер. Ключ под подушкой на сиденье водителя. Беги.

— Никуда я не побегу, — отвечаю. Может, я и потерял голову от страха, но пока что твердо помню, где мое место. — Что бы ни случилось, я должен быть рядом с тобой.

Он кладет мне руку на плечо. Наклоняется и целует в лоб. На секунду снова становится моим папой. Как я буду вспоминать этот поцелуй! Потом папа смотрит на меня. Глаза у него так и горят от решимости.

— Послушай, сынок, — произносит он, — мне некогда все тебе объяснять. Все, что ты думаешь, — неправда. На самом деле все наоборот. Я тебе не отец. Мама тебе не мать. Друзья и одноклассники нужны были для того, чтобы спрятать тебя в толпе. Они идут по жизни бесцельно. А у тебя есть цель. Ты — наш маяк надежды. Ты должен жить. А сюда сейчас придут тебя убивать.

Он стреляет. Широкий стремительный след трассирующей пули. Или не пули. Нет, наверное, все-таки не лазер. Так или иначе — из дула вырывается что-то огненное, свистящее и смертоносное.

— Беги ищи катер, — приказывает папа. — Я их задержу. Убегай. Это твое предназначение!

— Никуда я не побегу, и ты меня не заставишь! Забудь!

Он смотрит на меня.

— Спорить некогда.

Опускает пистолет.

И отстреливает себе ногу! Специально! Я вижу, как у него перекашивается лицо, он дергается и едва не падает. Пальцев на ноге у него нет. Полступни как не бывало. Кровь. Кости. Папа снова смотрит на меня и поднимает дуло к виску.

— Следующим выстрелом я вышибу себе мозги. Хочешь на это посмотреть или все-таки побежишь?

Я отшатываюсь. Сам не знаю, что делаю. Голова идет кругом от страха и растерянности.

— Беги! — стонет папа. — Я тебе всю жизнь твердил, что не надо выпячивать свои таланты. А теперь они все тебе пригодятся. Беги, спасайся, мальчик мой, беги быстрее ветра. Вот, возьми!

Он дает мне длинный нож.

Чей-то выстрел взрывает землю у нас под ногами. Камень испаряется. Папа стреляет в ответ.

Я бегу. Что я умею прекрасно — так это бегать. Бегаю быстрее всех в классе. В параллели. В школе. В городе. В графстве. Бегу под гору, локти мерно ходят, ноги колотят землю, а за спиной слышны выстрелы и, кажется, пронзительный крик боли. Папа? Не думай. Беги.

Через кусты.

Оскальзываясь на валунах.

Тормозя на песчаных откосах.

По такому склону не проехать даже мотоциклу.

На берег Гудзона.

Два часа назад я обнимался с Пи-Джей, а река была романтической декорацией. А теперь я бегу по глинистому берегу и вязну в двухдюймовом слое ила.

Смотрю назад. На склоне — огонь.

Смотрю вперед. Причал Джейка. Темно и тихо. Пробираюсь впритирку к ограде. Наверху колючая проволока. Перепрыгиваю и ни за что не зацепляюсь. Ночные волны баюкают лодки. О пристань бьются барашки. Плещется при луне рыба.

У меня за спиной кто-то перепрыгивает через ограду. Черная фигура. Еще одна.

Пробегаю мимо пирса номер один. Номер два. К третьему. Пирс длиной пятьдесят ярдов. Половина футбольного поля. Делаю бросок. Сегодня день голов. Бегу быстрее ветра. Так быстро никто не может.

Черная фигура бежит быстрее. Догоняет. Мимо уха свистит серебряный клинок. Метательный нож? В самом конце пирса вижу черный катер. Изящное суденышко. Создано для скорости. Прыгаю на палубу. Бегу к водительскому сиденью. Срываю подушку. Ключ. Вставляю. Завожу. Оглушительный рев. Мощная оказалась скорлупка! Катер дергается. Замирает. Я забыл отдать швартовы.