Читаем Одинокий Григорий онлайн бесплатно

Длинные косые тени рябин ложились на мягкую сочную траву. Солнце припекло, и хотелось лежать с закрытыми глазами и слушать тихие, нежные напевы моря. Искрится море вдали и шумит, и так много в его шуме тайн. Не знаешь — обласкает оно или пригрозит гибелью. Лежу на морской отмели с заложенными под голову руками и смотрю в небо — ясное, тихое, ласковое… Не знаешь, не разгадаешь — что сулит небо, грозную ли бурю, ласку ли?..

Финн Григорий Мекинен, которого я зову домашним другом, говорит, что боится моря, боится и неба. Родился он на морском берегу и боится моря… Странно это… Недавно Григорий рассказал мне печальный эпизод из своей юности, и я понимаю, почему он боится моря.

Когда Григорию было двадцать лет, у него была возлюбленная, которую звали Гильдой. Они любили друг друга и всё мечтали о том, когда разбогатеют и сыграют свадьбу. В те далёкие времена Григорий жил в городе и в родной деревне появлялся только для того, чтобы повидаться с Гильдой. Она жила батрачкой в имении барона С., скучала о своём возлюбленном, а когда Григорий приезжал, радостям Гильды завидовали её подруги.

И вот, как-то раз небо и море разрушили счастье Григория. Как два злых и неуловимых существа — море и небо — сговорились и в непогожий день погубили Гильду, и оставили Григория несчастным и одиноким на всю жизнь.

Случилось это в белую ночь под Ивана Купала, когда на берегу горели просмолённые бочки, а молодые люди — парни и девушки — танцевали, пели песни и парочками бродили по морской отмели.

Море неспокойно было, но никому не грозило бедой. Ходили по его челу зелёные волны, с белыми гребнями, но разве не часто «беляки» бороздят водную ширь? В тёмном небе мчались серые тучи, застилая свет белой ночи. Но разве это мешало праздничному веселью? Напротив, многие влюблённые парочки были рады: в белую ночь с хмурым небом под прибрежными соснами и ёлками лежат густые тени. Ложатся тени под деревьями и прячут от посторонних глаз пылкую вешнюю любовь.

В тот вечер Гильда была невесела. Точно не на праздник пришла она, а на похороны любви и счастья. Гильда ревновала Григория к белокурой и синеокой Айно, и ей казалось, что и её возлюбленный думает больше о синих глазах Айно и поглядывает в ту сторону, где в толпе веселящейся молодёжи развеваются белые длинные косы злой разлучницы.

Бродили они по морской отмели, а Гильда и говорит:

— Григорий, сядем в лодку и поплывём в море.

Посмотрел Григорий на волнующееся море и промолчал.

— Хорошо, когда мы одни, — сказала она. — Поплывём в море… Уплывём, Григорий, далеко-далеко и будем одни…

— А ты не боишься?

Гильда только усмехнулась. Как будто Григорий не знает, как она, дочь моря, плавает!

Поплыли Гильда и Григорий в море, весёлые такие и разговорчивые, особенно Гильда вдруг повеселела и всё просила Григория приналечь на вёсла, чтобы подальше и поскорее отплыть от берега.

А потом, когда они отплыли настолько далеко, что берег с кострами едва был виден, Гильда подсела к Григорию, и начали они любоваться друг другом да целоваться вдали от людей. И никто не мешал их счастью, никто не посмеивался над ними, что случалось там, на берегу, где так зорко надо стеречь собственное счастье.

Далеко в синеве вечера горели костры на берегу, а Григорий ласкал Гильду и говорил:

— Отчего ты сердито смотришь на Айно?

— Боюсь, как бы она не отняла у меня моё счастье, — отвечала Гильда, и в её глазах мелькнула тревога.

«Зачем он заговорил об Айно? — подумала она. — Пусть мы забудем, что она есть на свете».

А Григорию сказала:

— Разлучница Айно… Разбила она счастье у лавочниковой дочки Матильды, разбила у неё счастье и себе не приберегла…

— Дурнушка ты моя, — сказал Григорий и сдавил грудь Гильды так крепко, что та не посмела сказать больше ни слова.

Сидели они в лодке, сложив вёсла, а ветер с берега уносил лодку всё дальше и дальше… И костры стали маленькие, и берег синел едва заметной полоской…

Висело над ними туманное небо белой ночи. Высоко над головами проносились белые чайки. Спешили чайки к берегу на ночлег и так печально попискивали, точно устали или потеряли в море что-нибудь дорогое… Тёмно-серые волны с белесоватыми гребнями набегали на лодку и качали её на своих пологих гребнях. А они всё любовались друг другом, да целовались, и забыли совсем, что где-то там есть берег с людьми, до которых теперь ни Григорию, ни Гильде не было никакого дела…

— Буря будет, — вдруг почему-то сказал Григорий.

И как-то странно пугающе прозвучали его слова, шершавыми и колючими канатами вплетаясь в нежную и любовную речь Гильды.

— Почему ты говоришь о буре? — спросила девушка, и точно кто-то быстро подлетел к ней и кольнул её в сердце: так заболело и заныло оно вдруг.

— Видишь, как серая чайка летит?..

И Григорий указал на серую чайку, пролетавшую над их головами, высоко в сером небе.

— Летит и точно роет воздух головой, — продолжал Григорий.

С тревогой посмотрела Гильда на серую чайку и, точно, увидела: летит она беспокойно и как будто роет яму в воздухе своим серым маленьким телом: летит прямо, потом вдруг точно упадёт и, не долетая до воды, вновь поднимется, описывая в воздухе большую дугу. Припомнилось Гильде, и её отец говорил, что такой полёт птицы вещает бурю.

Дрожь пробежала по всем членам девушки, и она прошептала:

— Григорий, пора к берегу… Я боюсь бури…

И как бы в ответ на её боязливые мысли где-то далеко в стороне прогудел и точно обрушился в море глухой раскат грома.

Оба они оглянулись и только теперь заметили тёмную тучу, нависшую над морем.

— Будет гроза, — сказал Григорий и налёг на вёсла.

Гильда крепче ухватилась за верёвку руля, а глаза её с испугом были устремлены в ту сторону, где прогудел гром.

И опять, как бы в ответ на её мысли, вдали прогудел гром…

Подул ветер… Захохотали, заревели беляки у борта лодки, и волны вдруг точно потемнели, надулись, поднялись и начали бросать в лицо Гильды и Григория мелкие брызги воды…

Померкли, затерялись на берегу праздничные костры, около которых веселилась молодёжь, потерялся и словно потонул берег…

Хлынул дождь, и как грозный взгляд незримого ока сверкнула над их головами молния… И как грозный окрик незримого повелителя неба и моря обрушился над их головами удар грома… И ещё громче заревели тёмные волны, и ещё стремительнее забегали на их гребнях беспокойные беляки.

Григорий уже не грёб вёслами, Гильда уже не управляла рулём. Она прижималась к Григорию, а он старался как-нибудь сохранить равновесие лодки.

Рвалась, металась по морю буря… Сверкали грозные молнии. Грохотал гром, а Гильда прижималась к груди Григория и молила Бога о спасении. Они долго кричали и называли имена людей, взывали о помощи, а потом вдруг точно забыли все слова и только мысленно молили Того, в Кого ещё верили в эту страшную минуту.

Грохотал гром, сверкали молнии, шумела буря… И не было слышно человеческого голоса… Дождевой ливень застлал всё небо. Потемнело, и всё утонуло в сумраке… Сохранило море тайну этой бурливой ночи и разъединило их… Утонула Гильда, и нескоро море выбросило её труп на берег… И долго после этого одинокий Григорий ходил по берегу и всё думал о том, почему море тогда не схоронило и его? Почему оно оставило его жить, одиноким, без Гильды?

И стал Григорий бояться моря. Разбило оно его жизнь и оставило на берегу одиноким…

Лежу под рябиной с руками, заложенными под голову, смотрю через открытую дверь в сени и вижу Григория. Стоит он в кухне, около лавки и перемывает посуду после обеда. На нём передник как на женщине, длинный и такой, что низом его прикрыты и сапоги Григория, и его тёмно-коричневые брюки, которые подарил ему в прошлом году какой-то дачник. Растрепавшиеся седые волосы Григория спутались и спустились на виски, бритый подбородок обострился как у беззубой старухи. 3ачем Григорий бреет усы? Если бы это он не делал, его лицо походило бы на лицо мужчины, а то теперь он напоминает мне седую женщину, которую заставили мыть посуду.

«Могла ли бы полюбить его Гильда, если бы она увидела его таким?»

В моей душе чем-то скорбным отзывается этот вопрос… Когда Григорий рассказывал мне эпизод из своей юности и при этом так нежно произносил имя Гильды, я думал: вот человек, в душе которого запечатлелся навсегда милый образ. Трагедия в море сделала его навсегда печальным образом, несбывшейся мечтой о возможном счастье, полной горя и мрачного воспоминания…

А теперь он, седой, дряхлый, похож на какую-то старуху. И делает он дело, какое могла бы делать любая старуха.

«Разве могла бы Гильда полюбить Григория таким?»

Судьба посмеялась над человеком, обласкала мечтой о возможном счастье и потом сама же и отняла эту мечту… Для него море — могила, большая, глубокая могила! Только в такой большой могиле и можно схоронить мечты Григория о счастье. Велики были эти мечты!..

Улыбаясь, Григорий выходит из кухни и, утирая передником руки, идёт ко мне под рябину. Подошёл, улыбнулся, сказал:

— Кончал сё… сё кончал…

Протянул ко мне большую мозолистую руку, неловко взял толстыми пальцами папиросу и опустился на землю…

В короткие промежутки отдыха от работы Григорий всегда подходит ко мне, и мы курим и беседуем. Я знал, что на сегодня Григорий не склонен к беседе. Рано утром хозяйка его, добродушная с виду, госпожа Кюнерейнен, подняла целую бурю и пригрозила Григорию прогнать его с кухни. Вчера вечером из леса вернулась белая корова, хромая на правую заднюю ногу. Животное укололо себе ногу в лесу, а госпожа Кюнерейнен обвинила Григория в неосмотрительности.

Пока хозяйка бранилась, Григорий молчал, а как только она смолкла и ушла в чистую горницу, Григорий начал кричать на весь двор, что он и сам не останется ни на минуту «у такой ведьмы».

Раздосадованный на хозяйку, Григорий всегда делает так. Ходит по двору или что-нибудь делает и громко кричит, что он не будет жить, а через минуту смиряется и опять слушает новую брань хозяйки, брань по новому поводу.

Григорий — loinen, т. е. «постоялец». В этом почтенном звании он состоит уже более двадцати лет. В доме он считается как свой человек, как родственник, и не ему принадлежит его свобода, а тому дому, который его приютил. Кажется, только в Финляндии существует такая странная порода людей! Я шутя прозвал Григория «домашним другом», но, право же, в этом случайном моем определении есть какой-то внутренний смысл. По своему положению Григорий должен быть другом не только самой госпожи Кюнерейнен и её пансионеров, но и дома её, и её вещей, и коров, и всего вообще благосостояния предприимчивой женщины. Заботы Григория о чужом хозяйстве должны быть такими же, как если бы всё это богатство госпожи Кюнерейнен принадлежало ему. Вот это-то положение человека и изумляло меня долго.

В начале моего пребывания под кровлей дома госпожи Кюнерейнен я самым серьёзным образом считал Григория мужем уже немолодой хозяйки. Мне казалось только, что Григорий — муж под башмаком. Госпожа Кюнерейнен держит его в грязном теле, и только. Бывают такие мужья, похожие на какие-то бескровные жертвы домашних очагов…

Помню курьёзный эпизод. Я обратил внимание на грязные шторы в моей комнате и сказал Григорию:

— Григорий, скажите вашей жене, чтобы она сняла у меня в комнате шторы и отдала их мыть.

С недоумением посмотрел на меня Григорий и, когда я повторил свою просьбу, он сказал:

— Нет моя жены… Не будет… Не было…

— Так разве хозяйка не жена вам?

— Сами женитесь на ней!.. Ха-ха-ха! — рассмеялся он.

И только в этот день я узнал, кто мой новый друг. Он не человек, а какая-то домашняя машина, на обязанности которой делать всё, что прикажет главный центр хозяйства, госпожа Кюнерейнен.

Сообщил мне Григорий нечто важное и из своей прошлой жизни. В год смерти Гильды у него была своя изба в лесу на берегу моря. И жила в той избе и вела хозяйство его мать, старуха. Мать Григория так крепко сжилась с мыслью, что скоро Гильда войдёт в её дом молодой хозяйкой, что не пережила горя, и в день смерти Гильды умерла в лесу… Ушла в горе и умерла в одиночестве…

Остался Григорий один, заколотил окна и двери своего логовища и отправился в Петербург. И года три пропадал. Односельчане даже стали подумывать о том, чтобы избу пропадавшего человека и клочок земли, числящийся за Григорием, обратить в общественную собственность. Но вот, неожиданно явился Григорий и как из мёртвых воскрес: вернулся домой таким, что его и не узнать.

В лохмотьях, пьяный и дурашливый, Григорий навёл на всё население тревогу. Стал пьянствовать и на родине, а вскоре продал свою землю и хату и опять уехал в Петербург. А когда лет через пять вернулся больным, ему пришлось лечь в больницу для бедняков.

Не умер Григорий, хотя в больнице несколько раз считали его умершим. Совсем холодело и синело его худое тело, и дыхание приостанавливалось, а потом выходило так, что он оживал, чтобы через несколько дней снова ввести в заблуждение больничную прислугу. Остался жить Григорий для того, что бы сделаться «постояльцем» госпожи Кюнерейнен. И он добросовестно исполнял веление судьбы и вот уже двадцать лет служит своей госпоже.

Часто смотрю я на Григория и задаюсь вопросом: для чего он живёт?

Делает всё Григорий как машина, двигается как автомат, и мысли, и чувства в нём автоматичны… Где же в нём человек? «Где ты, человек?» — хочется крикнуть, глядя на Григория. Всё умерло в нём, всё приспособилось к потребностям госпожи Кюнерейнен… «Где же ты, человек?..» И только одно сохранилось в Григории: в нём до сих пор жива память о Гильде. Он часто вспоминает её, и я несколько раз видел, как Григорий ходит по берегу, по той отмели, где когда-то ходила весёлая и жаждущая счастья Гильда.

Помню белую ночь на Ивана Купала… С каким-то волнением в глазах подошёл ко мне Григорий и как ребёнок, которого отпустили на свободу, радовался, что на сегодня его отпустила на все четыре стороны его суровая госпожа.

— Гулять пойдём… Берег… Праздник…

Сказал он эти слова и улыбнулся, как редко улыбается. И только госпожа Кюнерейнен помогла мне понять смысл улыбки странного человека. Как оказалось, издавна установлено так, что в день Ивана Купала Григорий свободен.

— Невесту он свою вспоминает в этот день, — пояснила мне госпожа Кюнерейнен. — Утонула она, а он всё о ней скучает… Много лет прошло, а он всё скучает…

Много лет прошло, а Григорий всё скучает по своей невесте. Сколько красивой печали в этом поклонении! «И он — человек», — говорю я себе, когда мы с Григорием вышли из дома и направились на берег моря. Годы сделали его безответным рабом, а его сердце осталось неизменным и не протестующим рабом старого чувства, — старого и вечно юного чувства…

Шли мы с ним рядом, утопая в тёплом и вязком песке морской отмели, шли и мирно рассуждали о предстоящем празднике.

А он всё прихорашивался: то снимет шляпу и начнёт приглаживать седые волосы, то поправит на рубахе галстук, то одёрнет полы нового пиджака.