Читаем Одинокие истории онлайн бесплатно

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Ичиро Асакава обнаружил, что превратился в огромного кота. «Откуда такая напасть?» – размышлял он, разглядывая лапу цвета сахарных облаков, в которую превратилась его ладонь. Он попытался сжать кулак: из-под белого пуха показались прозрачные кривые когти, ровно пять штук на каждую розовую, как щеки гейши, подушечку.

В ужасе вскочив с футона, Асакава приземлился на все четыре конечности и с непривычки чуть не рухнул обратно, лишь взмах хвоста помог вернуть равновесие. Хвост изгибался, подобно змее, переливаясь абрикосовой шерстью.

Неумело переступая кошачьими лапами, Ичиро дошагал до блюда, служащего для утренних омовений. В воде отразилась огромная морда с желтыми глазами и усами – длинными, как рыболовные удочки. Рыжий кот, вид которого он принял, едва помещался на трех татами, задевая хвостом седзи.

За рисовым полотном появился темный сгорбленный силуэт, и Ичиро испуганно отпрыгнул, со звоном уронив блюдо.

– Господин Асакава, – раздался голос старого слуги, работавшего у них уже не первый десяток лет, – ваши родители ждут вас к завтраку. Господин Асакава?..

Ичиро хотел было ответить, но из его клыкастой пасти вырвалось лишь громкое утробное: «няяяууу!».

Спустя два дня после загадочного превращения, Ичиро научился передвигаться на четвереньках и ловко залезать на деревья. Затаившись в высокой траве, он ловил бабочек, то и дело распугивая слуг своим рыжим видом.

Впервые за долгое время не было ни забот, ни душной конторы, в которой Ичиро, сгибаясь над бумагами и пачкая руки чернилами, днями напролет старательно выводил каждый иероглиф. Казалось, вот оно, счастье! Скользкое, как парчовый карп, оно было поймано кошачьей лапой и крепко зажато в когтях!

Однако родители не одобрили его ребячества. После того, как Асакава, заигравшись, случайно уронил пагоду, отец запер его в амбаре. Мать же даже не взглянула в его сторону, так она была зла! Пытаясь растопить лед их сердец, Ичиро переловил мышей, что скреблись ночью, воруя рис. Впрочем, этим же вечером мать вошла в амбар, неся миску свежего молока. Но завидев аккуратно разложенные серые тушки, упала без чувств, разлив молоко по полу. Как назло, поблизости не было никого, кто мог бы помочь ей. Пытаясь позвать на помощь, Ичиро принялся громко мяукать, однако слуги не спешили приближаться к амбару.

Асакава, недолго думая, начал вылизывать ее лицо, и от касаний шершавого кошачьего языка мать тотчас же очнулась. Ей это совсем не понравилось. Она принялась стучать ногами и кричать, чтобы Ичиро убирался прочь. Неужели она гневалась на того самого Ичиро, что с детства во всем потакал ей? Ичиро, для которого мастерила из соломы зверей? Ичиро, так любившего свою мать!

Наконец подоспели слуги и принялись кричать на него, размахивая бамбуковыми палками. В ответ Асакава шипел и рычал, он бы им показал, будь у него кулаки! Но были лишь когти, дерущие спины, и зубы, рвущие плоть.

Слуги завопили, и в следующий миг Асакава схлопотал меж ушей.

На следующий день в его амбар пришел доктор в круглых очках, а так же священник, облаченный во все белое. Спящего Асакаву крепко связали и, когда тот очнулся, то не мог пошевелить и лапой, пасть же сдавливала горькая веревка. За доктором стояли хмурившийся отец и мать, по щекам которой все текли и текли блестящие слезы.

Доктор, будто не замечая свирепого рыка, щупал голову да смотрел на зрачки. Один раз он так сильно ткнул в нос, что Ичиро в бешенстве попытался укусить его за палец.

– Ичиро! – грозно воскликнул разозлившийся отец. – Не позорь нашу семью! Перестань вести себя, как полоумный!

«Мне больно!» – ответил Ичиро, но по обыкновению не был услышан. Из-под усов вырвалось лишь слабое «няяяууу».

Доктор встал с колен и, поправив очки, принялся что-то искать в ветхом свитке. Стекла поймали озорной лунный блик, и Асакава пожалел, что не может поймать его.

– Все ясно! Душевный недуг поразил вашего сына, – многозначительно цокнув языком, произнес доктор и осторожно посмотрел на священника. – Если дать ему отвар из…

– Никакой отвар тут не поможет! – священник перебирал нефритовые бусины четок и качал головой, как болванчик. – Хитрый дух нэкомата, вот в чем причина!

Мать застонала и вышла. За дверью раздались безутешные рыдания.

– В двух днях пути отсюда есть лечебница, там служит врач из Англии, – тихо добавил доктор, отступая назад и словно прячась в тени священника. – Он бы мог помочь вашему сыну…

– Я справлюсь и без чужаков! – воскликнул тот, и рукава его кимоно взметнулись вверх, как крылья аиста. Доктор покорно опустил голову. – Ведите его в храм!

Весь день и всю ночь священник читал молитвы, дымя благовониями, и срезал шерсть с головы, но уши и хвост никак не исчезали. Утром же храм посетил старейшина, чьи седые усы вызывали уважение у всей деревни:

– Ходят слухи, что Ичиро Асакава одержим злым духом, – мудрый старец гладил бороду и смотрел на кота, лежащего на татами, свернувшись калачиком. – Ему нет места среди нас!

– Злой дух хитер, – запричитал священник, вытирая взмокший лоб тканью. – Но я смогу извести его до захода солнца.

– …Если ничего не выйдет, – добавил доктор, поправляя круглые очки, – я сам лично отвезу его в лечебницу, где ему и место.

Старейшина согласно закивал. Ичиро закрыл глаза и проглотил слезы, соленые, как бескрайнее море.

История об одержимом юноше быстро разнеслась по всей округе. К вечеру жители собрались возле храма поглазеть на кота-Ичиро. Среди них был и Старейшина, севший на деревянном помосте. Взгляд его был задумчив, но решителен.

– Изгнать его! Изгнать из деревни! – завидев Асакаву, появившегося из храма, толпа загалдела, как стая ворон. Ичиро держал спину так прямо, как мог, и прятал хвост под полами кимоно.

Старейшина поднял руку, и, повинуясь его воле, толпа, наконец, утихла.

– Славный народ нашей деревни собрался здесь, чтобы признать тебя, Ичиро Асакава, свободным от злого духа! – голос старейшины раскатился по воздуху, густому и сладкому от цветения сакуры. – Иначе будешь изгнан. Ты понял меня, Ичиро-кун?

В паре кошачьих прыжков от него тревожно блестели глаза его семьи. Асакава утвердительно кивнул. Толпа вновь возбужденно зашумела, как голодный океан.

– Так ступай же на двух ногах как человек!

Ичиро сделал первый мучительный шаг. За ним следующий, и еще, и еще… Тяжело дыша, с хрустом в тонких пятках, он доковылял до помоста и рухнул на колени перед старейшиной.

– Теперь ешь, как человек! – старейшина поставил перед ним поднос. В миске был дымящийся рис, рядом лежали палочки.

Асакава, с трудом сгибая пальцы, взял палочки в лапы. Эту на один, вторую – в другой… Но большой палец был слишком короткий, и палочки все время выпадали. Видя его все новые и новые попытки, старейшина стал хмурить брови и поглаживать усы. Понимая, что вот-вот себя выдаст, Ичиро проткнул натянутую между пальцами кожу насквозь. Как же больно быть человеком!..

Палочки, наконец, легли в лапу, и, роняя капли крови в свежий рис, Асакава поймал комочек и сунул его в пасть. Священник хотел было возразить, но старейшина жестом остановил его:

– Злой дух не стал бы вредить себе.

– Злой дух хитер, – смущенно отозвался священник, – но глотку ему обжигают священные звуки. Молись!

И Ичиро стал молиться. Не в ладах с языком, он тянул звуки «хум» и «ньям», «тхам» и «чхонг», как когда-то учил его отец, и касался лбом деревянных досок. При каждом подъеме на его хребет будто обрушивались горы, горло пересохло, как старый колодец, но Асакава продолжал петь священную мантру.

Священник слушал и кивал в такт. Старейшина одобрительно поглаживал усы и, когда Ичиро закончил, хотел воздеть руку, но доктор остановил его:

– Кто ты: кот, думающий, что он человек, или человек, думающий, что он кот?

– Я – Ичиро Асакава, человек, думающий, что он человек…

Доктор удовлетворенно кивнул и посмотрел на старейшину.

– Злой дух изгнан! – торжественно объявил тот. – Дом Асакавы очищен от проклятия нэкоматы!

– В честь этого великого дня, – продолжил счастливый отец, выходя из толпы, —прошу быть гостями в моем доме!

Люди торжествующе закричали и ринулись в дом Асакавы. Среди них шла и мать, чьи слезы радости блестели на заходящем солнце. Доктор что-то горячо обсуждал со священником, тыкая в него пальцем, а отец вел старейшину под руку, на самое почетное место.

«Правда ли я вернул свой облик?» – подумал Ичиро, видя всеобщее веселье. И от этой мысли ему стало грустно – ведь не будет больше охоты на бабочек и праздного безделья, вернется душная контора и чернила на лапах.

Храм быстро опустел, и Ичиро остался совсем один. Он попытался встать на ноющие ступни, но тут же упал. Кое-как дохромав до пруда, он принялся пить с водной глади. Затем он вгляделся в воду и улыбнулся своему отражению. Из воды на него смотрел рыжий кот с обстриженной на макушке шерстью, грустным желтым взглядом и усами, длинными, как рыболовные удочки.

2016 г.

Я нашла его, умирающего, в один из безветренных солнечных дней, что бывают в горах после крутого бурана. Он молился и почерневшими пальцами загребал снег в синий от холода рот. Несчастный путник, принявший на себя весь гнев седобрового Кайлаша – сердца мира. А если сердце так жестоко к невинным людям – что уж говорить о самом мироздании, в чьих чертогах оно застыло? Каменное и ледяное, полное лишь злобы и горечи, уже который год Кайлаш убивает десятки паломников, ищущих монастырь в одной из его пещер.

– Нет, Кайлаш, он мой! – кричу я, не сводя глаз с угрюмого пика, подпирающего само небо. Гора безмолвно хмурится застывшими снегами. Она знает, что вокруг – все вечно. Вечный снег, вечный холод, вечная смерть. И ей остается лишь ждать, когда мы оба погибнем под синим платьем Шивы.

Я взваливаю несчастного себе на спину. Задубевшая от холода кожа скрипит, снегоступы уходят в сугробы до икр. Почему он такой легкий? В полушубке, в собачьих унтах, но по весу – будто тащу молодого марала. Под нашей тяжестью белая шелуха хрустит и ломается, моим шагам вторит глухое скалистое эхо.

– Он мой… – повторяю я весь путь до своей скромной хижины. Наконец-то я смогла кого-то спасти.

Совсем юнец…Как забрел сюда, так далеко? Без припасов, зимой? Знаю – искал Брахму, просветление, а наткнулся на смерть.

Красивый. Жаль, что послушник – в дырявой сумке я нашла четки, молельную чащу и пару окаменевших хлебцов. Сбежал из родного храма? Или же изгнанник?

Ворочается на соломенной постели, открывает глаза – голубые, как снег в сумерках. Смотрит на свои руки. На левой осталось три пальца, на правой – четыре. Ты еще свои ноги не видел, мальчик…

– Пей.

Я протягиваю ему отвар из весенних трав. Он жмурится, сглатывает слезы. Берет в изуродованные руки миску и делает жадный глоток. Питье обжигает простуженную глотку, он задыхается. Сгибается в узел на постели, кашляет. Я сажусь рядом, солома подо мной проваливается. Забираю миску и сама вливаю в его рот.

– Пей, заблудший.

– Я не заблудший, – хрипит он и смотрит на меня с ужасом. Будто не благодарен за спасение, будто это я завела его в горный буран. – Я ищущий.

– Пей, ищущий, – улыбаюсь ему. Глажу по спине, словно могу успокоить. Но ничто не уймет жажду знания в уме послушника. Ничто не обуздает жажду просветления в его молодой душе. – Тебе не найти Учителя, не найти монастырь под Кайлашем. Возвращайся туда, откуда пришел.

– Некуда возвращаться, – шепчет он и засыпает неспокойным сном.

– Я должен найти его, – говорит он упрямо. Вертит головой и хмурится, когда я начинаю перечить. – Ты ведь знаешь, где он, отчего не проводишь?

– Я не знаю, – лгу.

Он молод, мне его жаль. Не хочу, чтобы он губил свою жизнь в стылых стенах вечного знания. Без любви, без счастья, в принесенной богами пустоте.

– Значит, я сам.

Говорит тихо, смотрит грозно. Отворачивается. Собирает вещи, и даже не просит еды в дорогу. Беспалые ноги обматывает кусками от монашеской робы, чтобы ставшие велики унты не слетали в пути. Перекидывает сумку через плечо. Держится гордо, будто не монах вовсе – воин, генерал тибетской армии… Шут.

– Стой, – выдыхаю я, не в силах стерпеть, – дождемся лета и пойдем. В буран туда не пробраться!..

– Летом снег растает, мы не поднимемся на нужную высоту. Нужно идти сейчас, пока он еще плотный. – Как настойчив! Мне становится не по себе от его уверенности. Но он прав – летом ледяные тропы уходят вниз, и нам не обойти гору. – Я иду или с тобой, или один.

– Через два дня, – мне больше нечего сказать.

Путь до монастыря не близок – месяц, если повезет с погодой. А если не повезет?

– Спасибо, – отвечает он облегченно. Расслабляет плечи, будто камень со спины скинул. – Спасибо, добрая сестра…

Я не хочу покидать свой уютный дом. Но еще больше я не хочу оставлять мальчишку наедине с Кайлашем – кто знает, что у богов на уме?

Он идет тяжело – хромая, опираясь на посох, что я дала ему. Вижу, как от боли закусывает губу, как зубы становятся красными от крови. Но ни слова, ни стона не срывается с его рта.

Боги благоволят нам – еще не было ни одного смурного дня. Однако пришлось чуть спуститься на плато, где снег уже покрылся проталинами. Жесткий и рыхлый, как крупа, он замедлял нас. У подножия гор уже начиналась весна.

Солнце в зените, светит так ярко, что жгло глаза. Мой спутник плетется позади, таща за собой поклажу, то и дело проваливается и оступается на рыхлом снегу.

– Куда мы идем, добрая сестра?

Выбившись из сил, он останавливается. Щурится, смотрит на меня с недоверием – Кайлаш остался по правую руку, мы сделали значительный крюк. Мальчишка осознал это и теперь был озадачен – ведь я обещала помочь ему.

– Живым тебе не найти монастырь и Учителя, – улыбаюсь я, наблюдая, как округляются его голубые глаза. Но он так устал, что не может ответить. Да и насмешки моей не понял, глупый. – Не бойся, мы идем к святым озерам – Мапамъюм-Цо и Ланга-Цо, озерам Жизни и Смерти. Только умерев и воскреснув, ты сможешь войти в монастырь.

Насупившись, берет посох в другую руку и обгоняет меня:

– Я и не боюсь.

Горький, сухой дух встречает нас у кромки святого озера Ланга-Цо. Темная, густая вода шла беспокойной рябью по крутым камням. Снега здесь уже не было, лишь серые валуны с желтым налетом.

– Иди, – говорю я и толкаю мальчишку вперед. – С головой окунись сначала в Ланга-Цо, это будет твоей смертью. Затем омоешься водой из Мапамъюм-Цо, то будет твоим воскрешением.

– Никто не заходит в озеро Смерти. – Он напуган, не верит мне.

– …И никто не находит монастырь, – отвечаю я равнодушно и сажусь на один из просоленных ветром голышей.

Мальчишка кивает. Смиряется. Скидывает одежду, худое тело дрожит как лист на колючем ветру. Спотыкается, рассекает колени до крови, но идет вперед. Замирает у самой кромки, затем с силой бросается в ледяную воду. На миг пропадает, затем вновь показывается над жгучей гладью. В горах звенит истошный вопль.