Читаем Обретённая память (ЛП) онлайн бесплатно

Ноябрь 1953 года

В Тигровой бухте стояла туманная ночь. Луна, в дыму от заводов кажущаяся желтоватой, отражалась в чёрной воде канала, словно сверкающая пенсовая монета, в то время как вырисовывающиеся в тумане силуэты складов выделялись на фоне ночного неба, как надгробные плиты.

Кроме того, ночь была холодной, и они вчетвером переминались с ноги на ногу и хлопали затянутыми в перчатки руками, пытаясь не замёрзнуть. Все они — Фрэнк, Уилф, Хассан и Майкл — думали о горячих ваннах и тёплых постелях, и ещё — о нескольких часах сна перед возвращением в док и ожиданием прибытия очередного корабля. Им не следовало быть здесь в это время — чуть позже полуночи — но приказ есть приказ, начальник обещал им прибавку к зарплате за эту работу.

Но даже при этом Фрэнк, крупный мужчина с красным лицом и татуировкой в виде обнажённой женщины на правой руке, всю ночь ныл и жаловался. Какой смысл пригонять корабль в док ради одного несчастного маленького ящика? Что такое, чёрт возьми, важное в первую очередь может быть в этом ящике?

Уилф был немного более довольным из-за того, что ему пришлось здесь находиться. Его жена была самым настоящим драконом, и все это знали. Неудивительно, что он казался более чем счастливым, стоя здесь, на краю пристани, в этот жуткий час, покуривая «Вудбайнз» и беседуя о футболе.

Хассан говорил мало, но он в принципе был молчуном. Его английский по-прежнему был далёк от совершенства, и ругался он обычно на своём родном сомалийском. Ему было двадцать шесть, и по возрасту он был ближе всех к Майклу — высокий, широкий в плечах; тихий, но привлекательный, с загадочными тёмными глазами и улыбкой, которая, хотя и появлялась на его лице очень редко, всегда освещала его.

Майклу было двадцать четыре года, он был самым молодым в группе. Неуклюжий, с детским лицом, для остальных он до сих пор был «парнишкой» или «пацаном»; у него были кудрявые чёрные волосы и голубые глаза, а ещё — далёкий мечтательный взгляд, как будто его мысли где-то блуждали. Хотя они работали вместе большую часть последних восьми лет, он всё ещё служил целью для их мимолётных шуток, как словесных, так и практических. Его первые несколько недель в доках были полны бессмысленных поручений, которые ему давали — к примеру, его посылали купить клетчатую краску или говорили принять заказ на антенны. Сегодня в центре внимания для их глупых насмешек было свидание Майкла с Мэгги Дженкинс.

Сначала он даже не хотел идти на это свидание, но друзья и коллеги его заставили. Он взял билеты в кинотеатр «Капитолий» на Куин-стрит на двойной сеанс — «Место назначения — Луна» и «День, когда остановилась Земля».

После просмотра фильмов они отправились выпить по молочному коктейлю в кафе «У Марио» на Кэролайн-стрит, где Майкл попытался изобразить Ричарда Бёртона[1] после того, как Мэгги сказала ему, как ей нравится голос актёра. К несчастью, это не сработало. Она засмеялась и сказала ему, что он больше похож на простуженного Пола Робсона[2].

— Ты даже не запустил руку под её блузку? — спросил Фрэнк, закуривая очередную сигарету и хихикая. Остальные засмеялись, даже Хассан, который, казалось, обладал врождённой способностью понимать грязные шутки.

Майкл покраснел и покачал головой. Он не любил, когда Хассан смеялся над ним, но уже успел к этому привыкнуть.

— Смотрите, парни. Вон она, — сказал Уилф, указывая на море. Там, в лёгком тумане, виднелась серая громада «Facklaträfat» — шведского грузового судна. Этот корабль был небольшим, согласно стандартам, принятым в некоторых других странах, но Майклу и остальным он по-прежнему казался ужасно большим для одного ящика.

Всего в нескольких сотнях метров оттуда, у сложенного из красного кирпича готического фасада Здания оконечности пирса, стояли двое мужчин, наблюдая, как «Facklaträfat» приближается к пристани. Внешне они были настолько непохожими, насколько это возможно. Младший из них, Валентин, был высоким, почти долговязым, и его напомаженные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Левую сторону его лица пересекал глубокий шрам — он начинался у уголка его рта и тянулся до верхней части уха. Мужчина постарше, Кромвель, был невысоким и коренастым и носил длинное непромокаемое пальто и фетровую шляпу. На первый взгляд он казался похожим на актёра Орсона Уэллса своей совиной напряжённостью и глазами-бусинками.

— Я по-прежнему не понимаю, почему они не могли дождаться Нельсона-Стенли, чтобы оправить это назад в Лондон, — сказал Валентин, шмыгая носом и потирая его тыльной стороной ладони.

Кромвель тяжело вздохнул и посмотрел на своего собеседника.

— Нельсон-Стенли остался в Арктике ещё на три месяца. Мы не могли оставить это там на такой долгий срок. Не так близко к русским территориям. Если Лондону можно доверять, то эти чёртовы красные уже искали это, хотя то, как они могли об этом узнать, всего лишь догадка. Это, скорее всего, этот ублюдок Филби или кто-то из его команды. Неосторожные разговоры и всё такое.

— Вы правы, мистер Кромвель. Вы правы. — Валентин снова шмыгнул носом и снова вытер его ладонью. — Так оно большое?

— Большое? — сказал Кромвель, хихикая. — Как мне сказали, размером примерно с футбольный мяч.

— Футбольный мяч? — переспросил Валентин. — Такой корабль — для чего-то размером с футбольный мяч?

— Совершенно верно, мистер Валентин, совершенно верно. Вы знаете, что они говорят. Размер не имеет значения…

Валентин улыбнулся, но лишь правой стороной лица.

Ящик теперь был всего в двадцати футах от края пристани — его спускали на толстой пеньковой верёвке. На палубе «Facklaträfat» один из членов экипажа кричал оператору крана:

— Sakta! Sakta[3]!

— Вы что-нибудь слышите? — спросил Фрэнк.

— Ага, — сказал Уилф. — Кто-то говорит по-шведски.

Фрэнк недовольно покачал головой.

— Нет, не это, чёртов ты идиот. Что-то в ящике.

Уилф приблизил одно ухо к ящику и нахмурился.

— Нет, Фрэнк, не слышу.

— Слушай. Послушай минуту. Ты слышишь?

Майкл последовал примеру Уилфа и наклонил голову, так что одно ухо оказалось направлено на ящик. Фрэнк был прав. Он слышал что-то. Странный, пульсирующий звук; знакомый и в то же время не похожий на что-либо, слышанное им ранее.

— Да, — сказал Майкл. — Я слышу.

— Я тоже, — сказал Хассан.

Теперь ящик опустился ниже, достаточно низко, чтобы Хассан, который был выше остальных, мог дотронуться до него, привстав на цыпочки.

— Трясётся, — сказал он. — Там внутри как будто что-то трясётся.

— Слушай, приятель, — крикнул Фрэнк человеку на палубе. — Что внутри ящика? Что это за шум?

— Jog förstår inte[4], — ответил мужчина, пожав плечами.

— Чудесно, чёрт побери, — сказал Фрэнк. — Они все говорят на тарабарском языке. Нам это очень поможет.

— Это становится громче, — заметил Майкл.

Ящик продолжал спускаться, он был уже всего в нескольких футах над землёй.

— Я по-прежнему ничего не слышу, — сказал Уилф.

— Нет, ладно, и не услышишь, — отозвался Фрэнк. — Ты, чёрт возьми, глухой, потому что твоя жена постоянно тебя пилит.

Остальные засмеялись, и в этот же момент ящик взорвался с ослепительной вспышкой и с такой силой, что её хватило, чтобы заставить судно сильно накрениться на правую сторону.

Майкла отбросило взрывом к краю причала, одна сторона ящика ударила его по лицу, и его отнесло ещё метров на десять, пока он тяжело не упал на землю. Порыв сильного жара вырвался с другой стороны ящика, вонзив обломок дерева в горло Фрэнка и тяжёлый металлический гвоздь в грудь Уилфа. Хассана сдуло с причала к борту корабля. Когда он упал лицом вниз в воду, он был без сознания.

Пока куски горящего дерева и превратившиеся в пепел опилки дождём осыпали пристань, появился ещё один объект, с грохотом упавший на камни: металлическая сфера, размером не больше футбольного мяча, с трещиной на одном боку. Если бы кто-нибудь был в сознании и мог видеть это, он заметил бы тусклое свечение цвета горящей серы и услышал пульсирующий звук, который становился всё тише и тише. Свечение тоже погасло, оставив лишь пустую металлическую раковину.

Спустя мгновение подбежали Кромвель и Валентин. Кромвель запыхался от бега, но Валентин даже почти не вспотел. Вокруг были лишь тела и горящие остатки ящика. На палубе корабля шведская команда ругалась и чертыхалась, но никто их не понимал.

— Бомба? — предположил Валентин. — Русские?

— Не знаю, — сказал Кромвель. — Но нам нужно прибраться здесь и поговорить с командой этого корабля.

Он пересёк причал, направляясь к тусклой металлической сфере, лежавшей среди обломков.

— Они мертвы, — сказал он, глядя на два окровавленных трупа. — Меньше свидетелей.

— Не все, — заметил Валентин.

Кромвель повернулся и увидел, что Валентин приподнимает тяжёлую панель с одного из тел.

— Этот жив.

Валентин убрал панель с тела лежащего без сознания молодого человека и с грохотом отбросил её на землю. На её обугленной поверхности было написано по трафарету всего одно слово.

Торчвуд.

Воскресенья в Торчвуде никогда не были воскресеньями — или, по крайней мере, были не слишком часто. Джек не помнил, когда у него в последнее время было воскресенье, похожее на то, каким этот день должен быть. Разве воскресенье — это не тот день, когда нормальные люди едят на завтрак деликатесы, выводят собаку на прогулку, а потом проводят остаток дня за чтением газет?

Однако, с другой стороны, капитан Джек Харкнесс не относился к «нормальным людям», а в Торчвуде воскресенья скорее тратились на работу, о которой жители Кардиффа, да и большинство из шести миллиардов людей на этой планете, ничего не знали.

Это воскресенье было другим. В данный конкретный день у Джека даже появился шанс вымыть внедорожник. Обычно это задание он давал Йанто или кому-нибудь ещё, кроме себя, но если сегодняшнее воскресенье должно было стать самым скучным за всю его жизнь, он собирался потратить его на те дела, которыми занялись бы нормальные люди.

Разлом был спокоен. Джек заставил Тошико провести бо́льшую часть утра и дня за проверкой оборудования, чтобы удостовериться, что это не ошибка. Как оказалось, ошибкой это не было. Всё работало, показания были точными. Казалось, Разлом взял выходной. Проверив и перепроверив всё и удовлетворённо отметив, что активность Разлома минимальна, Тошико теперь занялась изучением того, что она описала как «низкорезонансный электромагнитный пульс», который шёл из подвала.

— Мне есть из-за чего беспокоиться? — спросил Джек, бесцельно болтаясь мимо её рабочего стола в центре Хаба.

— Нет, Джек. Наверно, не из-за чего. Я уже несколько раз улавливала этот сигнал раньше. Я просто пытаюсь разобраться, от какой из наших внеземных игрушек он исходит.

Хотя её бесконечное восхищение скучными порой деталями её работы Джеку было трудно понять, он счёл это на удивление убедительным и отошёл, предоставив ей возможность спокойно работать.

Чего он не мог понять, так это того, почему Гвен до сих пор здесь. Был вечер воскресенья, уже пробило восемь часов, ничего не происходило, и тем не менее она по-прежнему сидела здесь, вяло просматривая файлы на своём компьютере, словно подросток, исследующий YouTube ранним утром.

— Теперь ты, Гвен, — сказал Джек тоном «встревоженного отца», положив одну руку на её плечо. — У всех нас есть оправдания. У нас нет личной жизни. У тебя — есть. Что ты здесь делаешь?

Гвен подняла на него сердитый взгляд и вздохнула, чего он не ожидал.

— Рис, — сказала она. — Я… я только что…

— Поругались?

— Да.

— Дай мне догадаться. Из-за работы?

— На самом деле, нет.

Она снова тяжело вздохнула и перевела взгляд обратно на свой тускло светящийся монитор.

— Тогда из-за чего?

— Из-за диванов.

Джек убрал руку с её плеча и прыснул от смеха, не сразу сообразив, что Гвен это не кажется смешным.

— Диваны? — переспросил он, изо всех сил стараясь говорить серьёзно.

— Да. Диваны. Вчера днём мы пошли по магазинам поискать диван. Я хотела купить тот красный, он хотел кремовый кожаный… Боже, он был таким безвкусным… В любом случае… — она вздохнула. — Диваны.

— Так что, в мире всё ещё есть люди, которые ругаются из-за диванов? — сказал Джек, по-прежнему пытаясь изображать искренность. — В городе, где находится один из самых активных разломов во времени и пространстве по эту сторону Млечного пути, вы до сих пор ругаетесь из-за диванов?

— Что ты хочешь этим сказать, Джек?

— Я хочу сказать… Это диван. Почему бы тебе не пойти домой, к Рису, и… не знаю… заказать еду с доставкой и… заняться тем, чем все пары занимаются. Разве ты не должна наслаждаться любовью, с этим кольцом у тебя на пальце и всем остальным?

— Джек, я работаю…

— Гвен, здесь не над чем работать. Я только что вымыл внедорожник, я вычистил бóльшую часть наших жёстких дисков, я даже заменил лампочку в своём кабинете.

— Ты вымыл внедорожник?

— Да.

Гвен засмеялась, прикрыв рот рукой.

— Ты… вымыл внедорожник?

— Да. В это так сложно поверить?

— Я просто представила, что ты, как Джессика Симпсон в том видео[5]…

— Ладно, тогда почему бы тебе не взять свой мысленный образ и не уйти? Давай. Это приказ. А где Оуэн?

— Внизу, в подвалах.

— Скажи ему, что он тоже может уходить. Это наша самая спокойная ночь в году, а вы всё ещё здесь. Вы сумасшедшие. Вы все.

Гвен вздохнула и быстро отключила все приложения на своём компьютере. Она взяла куртку и, помахав на прощание сидевшей на другом конце Хаба Тошико, направилась к подвалам.

Из всех частей Торчвуда Гвен меньше всего нравились подвалы. По своему опыту она знала, что места могут физически впитывать сильные эмоции. Где-то в сейфе у Джека хранилось устройство, способное читать эти эмоции, но Гвен считала, что даже без него можно ощущать неприятные чувства, оставленные в прошлом. Когда ей было пятнадцать лет, она поехала на школьную экскурсию в Германию, где они посетили один из старых концлагерей. Там была ужасная атмосфера; не слышалось ни птичьего пения, ни, фактически, каких-либо ещё звуков, кроме их собственных шагов. И когда они вышли за ворота, им как будто стало холоднее.

Хотя масштаб и контекст были совсем иными, подвалы Торчвуда напоминали ей о том чувстве; внезапное понижение температуры и странная, непонятная меланхолия. Как будто она ощущала печаль за всех людей и иных существ, которые очутились в этих камерах; напуганные, злые, потерянные и одинокие.

Тем загадочнее от этого становилось то, почему Оуэну захотелось провести там весь день и вечер, сидя на табуретке и глядя сквозь стекло одной из камер на Дженет.