Читаем Обожание онлайн бесплатно

Это правдивая история, клянусь вам. О, я, конечно, изменила имена, географические названия и эпоху, а также профессии героев, диалоги, порядок событий и их значение. Но тем не менее, все, что я вам расскажу, правда. Это обычный допрос свидетелей, привычная фантасмагория: свидетели будут по очереди излагать свое видение фактов, каждый станет убеждать вас в своей правоте, пуская пыль в глаза и пытаясь провести; я буду их голосом, но понять их должны вы, от вас зависит их существование, так что будьте очень внимательны, это крайне важно; вы — единственный судья… как обычно.

ФИОНА

Впервые, ваша честь, я увидела Космо в глазах моей матери. Должна сказать, в глазах моей матери обитает множество людей, моя мать позволяет проникать в нее кому ни попадя, вы, конечно, понимаете, в каком смысле я употребляю слово проникать, — я имею в виду психическое значение термина, она разрешает душам других людей смешиваться с ее душой, и меня от этого тошнит, ваша честь, я не понимаю, почему должна делить мою мать с каждым пентюхом, подсевшим за стойку бара «Фонтан», она смотрит посетителям прямо в глаза, и они вдруг с восторгом осознают, что могут излить ей свои стенания, свои жалобы и свои рассуждения, люди здесь только этим и занимаются — жалуются и говорят гадости друг о друге, это их любимое развлечение, все действует им на нервы, их собственная жизнь, жизнь вообще, погода, время, которого вечно ни на что не хватает, соседи и все такое прочее. Моя мать охотно болтает с клиентами «Фонтана», хозяин, мсье Пико, всячески ее в этом поощряет — они заказывают выпивку и еду и платят по счету, а уходя, оставляют ей чаевые, мама говорит, это потому, что я их выслушала, вот они и счастливы, и мера несчастий в мире стала поменьше… Но мама не только слушает — нет, она запоминаетчужие истории, а я нахожу все это утомительным, печальным и однообразным, однообразным, однообразным, если я произнесу слово «однообразным» сто пятьдесят тысяч раз, вы прервете меня, ваша честь, или позволите закончить показания? Я пока не знаю, что здесь позволено делать и говорить, главное, конечно, прояснить истину, но где начинается и где кончается истинная суть подобной истории? Согласитесь, вопрос непростой; чтобы высказать здесь всю правду,пришлось бы вернуться аж к кроманьонцам, но в таком случае суть дела могла бы ускользнуть от вас.

А суть, по моему мнению, такова: в то утро, в то воскресное утро, когда я забралась к маме в постель и она открыла глаза, я сразу поняла, что в них поселился новый важный жилец. Они заблестели, ее глаза. Вы и сами заметили, правда? Пусть все на нее посмотрят. Давай, мама, не стесняйся, ты ведь этим гордишься, так что вставай и продемонстрируй им.

Видите?

Эти искорки в глазах моей матери и есть Космо.

Вы хотите знать, где мой отец. Боже, до чего вы неоригинальны, я разочарована. Мне, естественно, следовало для начала встать по стойке «смирно» и по всей форме сообщить вам мой гражданский статус, сфотографироваться в анфас и в профиль и сдать отпечатки пальцев, да, ваша честь, меня зовут Фиона, у меня такой-то рост и вес, я родилась в такой-то день такого-то месяца такого-то года в таком-то месте от мсье и мадам Трюкмюш, но вам все-таки следовало бы знать, что в наши дни все совсем не так просто, если вообще когда-нибудь было просто, и простой, нуклеарной [1], как красиво выражаются ученые, семьи больше не существует, она взорвалась, как ядерная бомба в наше время все расстаются, и разводятся, и разъезжаются, и вонзают друг другу ножи в спину, и обманывают друг друга, и спорят, и сходятся, и приспосабливаются, и размножаются, и сеют свои семена направо и налево, и, если мне будет позволено высказать свое мнение, ваша честь, я сомневаюсь, что даже выот рождения до совершеннолетия жили с биологическими родителями, если же я ошибаюсь, это просто чудо, да, я знаю, что вопросы здесь задаете вы, просто к слову пришлось…

Ладно. Итак, мой отец…

Нет, не могу. Я не способна говорить на эту тему без слез, а плакать здесь отказываюсь. На этом допросе вам не достанется ни капелькимоего внутреннего мира — к счастью, существуют границы того, чем я обязана с вами поделиться. Все, что живет во мне, — мое, это мое одиночество и моя гордость. Мама говорит, что одиночество — самое великое заблуждение рода человеческого, она уверена, что наш разум нам не принадлежит, что мы разговариваем словами, услышанными от других людей, и ничего тут не поделаешь, при себе их не удержишь; человек не может притвориться, что не понимает смысла слов, и воспринимать их как музыку или геометрические узоры, хотя это было бы прекрасно, ваша честь, было бы великолепно любить слова за их музыкальную или графическую красоту и не позволять им цепляться друг за друга, составляя фразы и параграфы, и объединяться, и пускаться в пляс — это глупо и ужасно досадно… Я люблю одни только длинные или трудные слова — такие, к примеру, как антиконституционно, — за то, что они тяжелые, густые, непонятные и почти осязаемые, как вещи, я их коллекционирую…

Так. Пусть о нашем отце вам расскажет Франк.

ФРАНК

Брат Фионы. Старше ее на пять лет. Моя сестричка — чистая чума, но мы с ней прекрасно ладим… Не знаю, есть ли у вас младшая сестра, ваша честь… Простите.

Нашего отца звали Михаэль. Он был фотограф-анималист. Я говорю был, потому что мы его сто лет не видели, хотя он наверняка и сейчас остается где-то там фотографом-анималистом. Фиона терпеть не может разговоров о том, чем занимался наш отец, но я скажу вам спокойно — по-мужски, понимаете, вы-то ведь наверняка повесили в детстве хоть одного кота, или отрубили хвост ящерице, или оторвали лапки живой лягушке, да ладно, что там, все дети так поступают, это нормально, тоже мне проблема, ха, ха, так вот, наш отец Михаэль, бывший муж нашей матери Эльке, в то время, когда он еще был ее мужем, стал странным. Он так и не приспособился к нашей местности. Как был, так и остался чужеземцем. Он родился в краю высоченных гор и голубых озер, в тех местах, где снег слепит своей белизной, а светлое небо кажется бескрайним, на его родине люди порывисты и честолюбивы, а для общения с Господом им не нужен посредник. Когда отец предавался здесь своему любимому занятию — ходил или бегал безо всякой цели, — крестьяне посматривали на него искоса: человек, выходящий из дома, только чтобы прогуляться, — подозрительный субъект. Кроме того, его приводил в отчаяние наш климат. Известно ли вам, ваша честь, что человек может впадать в отчаяниеиз-за погоды? Наша зима — пробирающая до костей мокрядь, туман и грязь, низкое небо — тусклое и тяжелое, выцветшие поля… все это бесило его, выводило из себя… Он легко переносил настоящий жестокий холод — минус сорок при ярком синем небе и солнце, но морось, но дождь, но ледяная серая дымка лишали его сил, аппетита и радости жизни. Каждый год, в апреле, он говорил маме, что все кончено, что он отказывается проводить здесь еще одну зиму, но год спустя чувствовал себя еще более обессилевшим, не способным ничего предпринять. С работой у него тоже все шло из рук вон плохо; он страдал от той инстинктивной враждебности, с которой здешние жители относятся к любым переменам. «Главная сила этих мест, — говорил он заезжим посетителям, — это сила инерции». Или так: «Хотите знать, какой девиз у здешних обитателей? Стреляй во все, что движется, и спи дальше». Сначала он произносил эти слова со смехом, потом — с кислой улыбкой, а через несколько лет и вовсе перестал смеяться. Его ярость обратилась на нас, особенно на маму. Он устраивал ей скандалы по пустякам: из-за того, что ужин не был готов ровно к семи, или потому, что она рассказывала мне сказку, а не укладывала спать в точно назначенное время, или валялась, весело хохоча, на ковре, играя с Фионой. Отец любит порядок и пунктуальность, его так воспитали, и это не преступление. Жизнь, которую он вынужден был вести, сделала его мрачным и угрюмым; мы его почти не видели, все свое время он делил между лесом и «темной комнатой».

Я не ищу для него извинений: но мы собрались здесь, чтобы прояснить все обстоятельства случившегося, так что, не возвращаясь в доисторические времена, как предложила моя сестра — она, конечно, пошутила! — я считаю необходимым упомянуть в своих показаниях, что разлука с родиной сделала моего отца несчастным. Полюбив, можно поселиться в чужой стране, но год или два спустя воспоминания детства начинают тревожить тебя, я сознательно употребляю здесь слово тревожить,вы сейчас поймете почему. Да, любовь прекрасна, но она редко когда способна заместить детские воспоминания, язык детства, друзей, родителей и небо родной страны… Если хотите знать мое мнение, люди придают любви слишком большое значение.

Наш отец чувствовал себя зажатым в тиски, жизнь угнетала его. Принято считать, что люди строят свою жизнь сами, основываясь на ясном, хорошо осознанном выборе, но для большинства смертных было бы правильнее говорить именно о сложившейсяжизни: она собирается вокруг нас, как наше собственное дерьмо, липнет к коже, мешает двигаться вперед, иными словами — каждый наш выбор добавляет очередной кол в изгородь, которая постепенно вырастает вокруг нас, мешая видеть остальной мир, не позволяя пожалеть об упущенных возможностях… Тем, кто покинул родные места, точно известно, что другой мир существует и они от него отказались. Пресловутые колья прорастают через их сердце. Ностальгия повергает их в ярость. Она, эта ярость, была хорошо знакома моему отцу, вот что я пытаюсь вам объяснить.

Я люблю его. Думаю, вы тоже любите своего отца, человеку это свойственно. Я рад, что могу рассказать о нем здесь, оживить его образ. Но продолжим: наступил момент, когда отец, вместо того чтобы подкарауливать щегла на берегу пруда или медяницу на краю поля, принялся ставить ловушки и капканы. Раньше он фотографировал, чтобы запечатлеть на пленке то волшебное мгновение, когда человек и животное встречаются взглядами, он пытался уловить убегающую красоту цапли, взлетающей с болотной глади, или хитрые глаза любопытного кролика… Теперь же его интересовал один только панический страх попавших в капкан зверей, их судороги, их смерть. Окровавленные куницы, разинувшие пасть в беззвучном крике, в отчаянии бьющиеся на земле мускусные крысы, лисицы и бобры с переломанными лапками, молодые лани с перебитым хребтом… глаза, из которых уходил свет жизни. Чем явственнее было страдание живых тварей, тем больше радости оно приносило отцу. Нет, я не знаю, кому он продавал эти снимки. Но когда наша мать случайно наткнулась на них, убирая фотолабораторию отца, она была потрясена. Она рыдала, ее рвало, ваша честь, и я, из уважения к вам, не стану повторять те слова, которые она выкрикивала. Прости, дорогая мама, но смотреть на тебя в тот день было страшно.

Вскоре после этого между родителями начались ужасные ссоры, и через год они развелись. Я смотрю на вещи холодно и отстраненно, ваша честь, и так же холодно и отстраненно излагаю их. Я не мучаю животных, но я — сын своего отца и беру на себя ответственность. Женщины не способны это понять. Прошу меня простить: я говорю с вами как мужчина с мужчиной, хотя вы вполне можете быть и женщиной, в наши дни женщин-судей становится все больше. Но за долгие годы судебной практики вы многое повидали и, как и я, знаете, что мужчинам свойственно смотреть правде в глаза, а женщины чаще всего морщат носик, отворачиваются и хихикают. Фиона — исключение. Я сам ее воспитывал и сделал все, чтобы моя сестричка не выросла дурочкой. Наша мать витает в облаках, но мы с Фионой живем реальной жизнью.

Все живые твари умирают, так или нет? Умирают. Это захватывающий процесс, так или нет? Лично я, ваша честь, понимаю, сколь завораживающим может быть угасающий огонек жизни в глазах существа, соскальзывающего в смерть. Как это возможно — некто здесь, с нами, на этом свете… а мгновение спустя его уже нет? Это ведь просто ужасно, невероятно. Все это ощущают. Даже слизняк сопротивляется, если кому-нибудь вздумается поднести зажженную спичку к его оранжевому резиновому тельцу; он возмущенно корчится изо всех своих ничтожных силенок: Эй! Вы что? Прекратите! Я имею право на существование!

Мой отец должен был уехать, и он это знал. Он должен был нас оставить. Чтобы освободиться, ему пришлось отгрызть себе лапу, как делают попавшие в капкан лисицы. Он оставил нас здесь, Фиону и меня. Однажды он сказал мне: я искалечен, но свободен. Я хромаю, но иду, куда хочу. Что до остального…

Я видел последние снимки отца: они потрясают душу. Лань смотрит огромными круглыми глазами, вы можете погрузить свой взгляд в самую глубину ее зрачков, и то, что вы там видите, завораживает… Все Брижит Бардо нашего мира «отдыхают», понимаете, о чем я?

Космо? Всегда его терпеть не мог. Чертов шут, лицемер, задавака. Клоун-развратник, худший из всех клоунов. Проклинаю тот день, когда наша мать встретила его.

Я проклинаю Космо.Да, секретарь хорошо расслышал и может занести в протокол: я проклинаю Космо. Ха!

ЭЛЬКЕ

Мои дети еще слишком молоды, чтобы понять, ваша честь. Они поймут позже, я в этом уверена. Прошу вас об одном: выслушивая их показания, не забывайте, что они совсем молоды. Молодость любит крайности, она непримирима, не так ли? Если вспомнить наши молодые годы…