Читаем Оборотни онлайн бесплатно

Аэропорт Тегель

Западный Берлин

12 января 1990 г.

Я прилетел в Тегель, когда немцы, чувствуя потребность снова стать единой нацией, только приступили к разрушению Берлинской стены.

Мне хотелось увидеть это знаменательное событие собственными глазами, без телевизионного посредничества. Никогда прежде я не бывал в Берлине и только слышал об этом бетонном барьере, чудовищном символе «холодной войны».

Остановился я в Восточном Берлине, проехав туда через печально знаменитый Карловский контрольно-пропускной пункт. Чуть позже он был пренебрежительно поднят гигантским подъемным краном и доставлен в городской музей, где и стоит по сей день, всеми забытый. Это было время изумительной новизны, лица прохожих как будто дышали предчувствием новой эры, надеждами на создание новой Европы, нового процветающего мира.

Только холод январского воздуха напоминал о хрупкости этих мечтаний. Я-то знал, как далека еще земля обетованная, как мучительна и тяжела будет дорога к свободе, к цели, которая нас всех объединяет, но которая, может быть, никогда и не будет достигнута…

Все же мне выпала удача в этот быстротечный миг своей жизни явственно ощутить поступь истории.

Два момента выделяются среди того, что я тогда испытал.

Первый из них символизирует собой молодость и тот неустанный порыв к предприимчивости, который мы на Западе считаем само собой разумеющимся, но который не столь очевиден на Востоке.

Подобно всем нахлынувшим туда туристам, я хотел оставить на память кусочек сносимой стены и прихватил с собой небольшой молоток и долото, но обстоятельства сложились так, что пришлось воспользоваться услугами одного молодого человека, который торговал бетонными обломками истории у Карловского контрольно-пропускного пункта.

Следуя своим капиталистическим инстинктам, я вступил с ним в переговоры, причем он оказался не немцем, а англичанином. Молодой человек прибыл из Манчестера (моего родного города) и зарабатывал на путешествие по Европе продажей туристам кусочков пресловутой Стены.

Согласитесь, это была не ординарная сделка, когда на фоне русских военных, носившихся на своих «ладах», на фоне еще не убранной колючей проволоки и сторожевых башен, с которых недавно шла прицельная стрельба по сотням беглецов, два англичанина торговались за кусок покрашенного бетона, разделявшего нацию, а теперь предназначенного стать фрагментом каминной облицовки частного дома.

Второй момент оказался более значительным и стал импульсом к написанию книги, которую вы сейчас читаете.

Я прилетел в Берлин на собственном самолете типа «Ситейшн» с реактивным двигателем. Возвратившись в аэропорт, я ждал, когда самолет заправится горючим. Заправщиком был немец предпенсионного возраста. Пока он занимался своей работой, мы разговорились о Берлине, о текущих событиях. Оказалось, что он, коренной берлинец, ни разу не был в Восточном Берлине с тех пор, как возвели Стену. За это время он успел побывать в Америке, Африке, Австралии. Как только Стена рухнула, он посетил Восточный Берлин и теперь использует большинство уик-эндов для поездок с женой по Восточной Германии на своем небольшом «мерседесе» с корзинкой для пикников в багажнике. Он уже осмотрел там все крупные города и с восторгом рассказывал мне о красотах Дрездена и Лейпцига.

— Они совсем не изменились, — говорил он на превосходном английском языке. — Поездки туда подобны путешествию в прошлое. Там мало современных зданий, у русских ведь никогда не было средств на строительство, только на оборону. Восток сохранил свой довоенный облик.

— Вот уж не думал! — Меня заинтересовал этот пожилой человек.

И тогда он произнес слова, от которых у меня волосы стали дыбом:

— Для восточных немцев война 1939 года только что закончилась.

В тот момент, больше чем когда бы то ни было, я был близок к пониманию происходящего с точки зрения рядового немца. Упразднение Берлинской стены не было для многих из них шагом к миру, к надежному будущему. Оно просто знаменовало собой завершение пятидесятилетней войны.

Пеенемюнде

Северная Германия

1945 год

Когда бомбардировщик «хейнкель» выпустил над Северным морем самолет-снаряд «V-1» в направлении Лондона, семеро ученых, еще остававшихся в Пеенемюнде, не знали об этом последнем акте отчаяния.

Они сжигали кучи бесполезных бумаг, понимая, что все их попытки повернуть ход войны в пользу Германии оказались тщетными. Ракеты уже не имели смысла, поскольку для их запуска совершенно не осталось топлива.

Внимание ученых было поглощено артиллерийской канонадой со стороны польской границы. Когда в небе стали видны первые всполохи снарядов, решено было оставить испытательный полигон и уходить в Берлин, под защиту столицы.

Стало ясно, что войне конец, что впереди плен и что следует сдаваться американцам. Русские исключались, как варвары, — от них ждали самой жестокой мести.

Не умолкавшие всю ночь звуки сражения на востоке напоминали о приближении Красной Армии. Приходилось бросать Пеенемюнде на произвол судьбы: испытательные площадки и пусковые ракетные установки не имели уже никакого значения.

Прежде чем уехать на последнем грузовике, они собрали секретные папки, извлеченные из кабинета генерала Вальтера Дорнбергера, облили их бензином и подожгли. Дорнбергер, возглавлявший отдел ракет, давно уже покинул полигон, решив сдаться американцам вместе с наиболее способным из своих помощников, Вернером фон Брауном, которому было тогда двадцать один год. Бумаги, сжигаемые этой группой молодых ученых, не касались секретных технических характеристик, которые тщательно разрабатывались на протяжении последних нескольких лет. Эти сведения прихватили с собой старшие офицеры для подстраховки своей безопасности в руках американцев. В сжигаемых документах речь шла об иностранных рабочих, — завезенных в Пеенемюнде, о поляках, чехах, других славянах… О евреях. На этом забытом Богом северном полуострове использовался труд многих тысяч заключенных. Место технического триумфа Германии стало местом обреченности на смерть ее рабов.

— Заводите машину! — распорядился начальник группы управления Гроб Митцер, которому было немногим более двадцати.

Самый младший из ученых бросился к грузовику и завел мотор. Остальные сгрудились вокруг яркого костра, некоторые все еще подбрасывали в него пачки документов, другие были как бы загипнотизированы языками пламени, которое стало последним напоминанием об их неудаче.

— Проклятье политикам! — воскликнул Митцер.

— Проклятье Гитлеру! — сказал стоявший рядом с ним Хайнрих Триммлер-Шпидаль.

— Нет. Это не его вина, Хайнрих. Он делал то, что нужно для Германии. Это вина других. Тех, кто не мог равняться с ним и кто его оставил. Политиканов и генералов, негодяев, подобных Герингу, этой жирной свинье.

— Он прав, Хайнрих. Они оставили его, — присоединился к разговору Альберт Гуденах. — Боже, теперь все они разбегаются в поисках укрытий. Даже Мартина Бормана видели по ту сторону границы вместе с русскими солдатами.

— Когда? — спросил Триммлер-Шпидаль.

— На днях. Помните группу медицинских сестер, которая проходила мимо нас в Росток?

Триммлер-Шпидаль кивнул.

— Одна из них и видела его. Какая-то генеральская дочка. Она встречалась с ним раньше.

— И она сказала, что это был Борман?

— Так она говорила. И он даже не находился под стражей. Просто сидел на заднем сиденье какой-то штабной машины, в панике направлявшейся на восток.

— Что-то не верится.

— Я просто передаю ее рассказ.

— С большими «шишками» все в порядке. Все они о себе позаботились. Но что же нам теперь делать?

— Начинать все с начала, — сказал Гроб Митцер. — Как после Первой мировой войны. Имея в виду слова фюрера о том, что это тысячелетняя война. Никогда не забывайте об этом.

Внезапная вспышка выстрелов в отдалении вернула их к действительности.

— Пора, — сказал Митцер, повернулся и закричал остальным: — Забирайтесь в грузовик! Пока не поздно. Альберт, Хайнрих, сядьте в кабину со мной.

Подгоняемые яростью последних выстрелов, все бросились к грузовику.

— Это вблизи Свинужци, — сказал кто-то, ни к кому не обращаясь. — Они, наверное, уже перешли границу.

— Живее, живее! — кричал Митцер. — Поехали!

Он следил, как люди его группы забирались в кузов грузовика, армейскую машину без каких-либо отметок, которая использовалась для перевозки на полигон рабочей силы из бараков по другую сторону песчаных дюн. В машине не было скамеек, только деревянный настил. Брезентовый верх, который крепился на металлических стойках, давно был утерян.

Когда последний взобрался в кузов, Митцер закрыл задний борт.

— Держитесь крепче! — прокричал он. — Будет тряска.

Он побежал вперед и открыл кабину, где уже сидели, тесно прижавшись друг к другу, молодой ученый, посланный заводить мотор, Альберт Гуденах и Хайнрих Триммлер-Шпидаль.

— Давай-ка в кузов, — приказал Митцер водителю. — Я поведу. Я знаю дорогу.

Юноша пытался протестовать, но Митцер силой вытащил его из кабины. Тот поскользнулся и упал, а когда начал подниматься, раздался пронзительный свистящий звук, за которым последовал громкий взрыв в какой-нибудь сотне метров от них.

— Быстрее, не то из-за тебя нас всех убьют! — завопил Митцер, протягивая руку упавшему. — Живее! Живее!

Юноша зашлепал по грязи к заднему борту грузовика, а Митцер влез в кабину и захлопнул дверцу. Мотор взвыл, когда он нажал на акселератор, но машина не двинулась с места.

— Проклятье! — закричал Митцер.

— Что случилось? — спросил перепуганный Альберт Гуденах.

— Мы слишком много весим. И слишком много этой чертовой грязи.

Митцер снял ногу с акселератора, распахнул дверцу и бросился к кузову грузовика.

— Все выходите! — прокричал он, откидывая задний борт. — Вес слишком велик: завязнем, придется толкать.

Никто не шевельнулся, здесь были люди, привыкшие думать, а не повиноваться немедленно.

— Живее вылезайте! Хотите все здесь подохнуть? — Он вскарабкался в кузов и начал их выталкивать; некоторые падали в липкую грязь. Он выпрыгнул, стал помогать упавшим. — Толкайте же, проклятые! Поторапливайтесь, нам нужно выбраться из этой грязи, и тогда мы окажемся на дороге. Поторапливайтесь, если хотите жить!

Он снова занял место в кабине, включил первую передачу и стал осторожно трогать.

— Нам тоже помогать? — спросил Триммлер-Шпидаль.

— Сидите, — ответил Митцер.

— Но…

— Делайте, как вам говорят, — приказал он, а затем выглянул из кабины и прокричал группе: — Толкайте же, будьте вы прокляты, толкайте, сколько хватит сил!

Опять послышался в отдалении свистящий звук, вначале тихий, затем все более грозный, завершившийся разрывом в песчаных дюнах, у экспериментальных пусковых установок ракет. Наконец грузовик, подталкиваемый сзади, вырвался из скользкого грязного месива и рванулся вперед. Толкавшие попадали, потеряв точку опоры.

Еще один снаряд разорвался поблизости.

— Стоп! — прокричал Триммлер-Шпидаль. — Подождите других.

Митцер держал ногу на акселераторе, боясь потерять скорость и снова увязнуть в мягком скользком грунте.

Проехав метров тридцать, он вырулил на дорогу и остановился, чтобы подождать остальных.

В этот момент Альберт Гуденах различил силуэт русского солдата, поднявшегося на дюну. Он не успел крикнуть — солдат открыл огонь по группе.

Митцер слышал, как взывали к нему ученые, просили его подождать, выбираясь из грязи. Еще он услышал, как пуля рикошетом отлетела от перекрытий кузова. Нажав на педаль, он устремился прочь. Крики оставшихся позади стали затихать, поглощенные выстрелами.

Трое в машине не оглядывались на Пеенемюнде, былую свою святыню. Трудно было говорить, невозможно признаться в очевидности проявленного малодушия.

Через пять минут Митнер остановил машину, чтобы проверить бензин в канистрах, привязанных за кабиной. Их было четыре, в общей сложности сто двадцать литров. Можно было добраться до Берлина. Он мельком взглянул на место разрывов, сознавая, что улизнуть от русских еще можно, пока грузовик на ходу. Может, и другие как-нибудь укроются от пуль этого дикого русского солдата? Помчались дальше, к Вольгасту и к дороге на Берлин, не глядя друг на друга, в полном молчании.

— Нам следовало бы ехать на запад, а не на юг, — сказал наконец Альберт Гуденах после почти получасовой езды.

— Почему? — спросил Митцер.

— Потому что Берлин будет сдан русским. Не сегодня, так завтра. Пеенемюнде находится прямо на север от Берлина. Все их усилия будут направлены туда. А нам нужно к американцам или англичанам.

— Хорошо. Мы поедем по местной дороге, ведущей в Гамбург. Согласен, Хайнрих?

Тот кивнул. Он страстно хотел вернуться к своей молодой жене Труди, с которой прожил всего четыре месяца. Она ожидала его в Дюссельдорфе. Он спрячется у нее, чтобы избежать вопросов о членстве в нацистской партии, об отношении к рабочим, которыми он распоряжался в Нордхаузене и Пеенемюнде, обо всем, что сам он считал нормой, а другие могли бы счесть преступлением.

И они повернули в сторону Гюстрова. По дороге тянулись беженцы, которые тоже убегали от русских. Иногда их пытались остановить, но Митцер нажимал на педаль газа и мчался дальше. Проскочили Гюстров, теперь дорога шла на Шверин.

Звуки войны остались позади, но зрелище поражения с рассветом становилось все очевиднее. Движение разрозненных групп беженцев превратилось теперь в сплошной поток. Некоторые ночью спали за изгородями и в канавах, а теперь подтягивались для последнего рывка к зонам расположения американцев. Местная дорога была заполнена армией бездомных людей, скорбной, жалкой толпой немцев, продвигавшихся на запад. Многие толкали ручные тележки, высоко загруженные домашним скарбом, другие тащили на спинах какие-то котомки и рюкзаки. Это было потрясающее зрелище поверженного народа, пытающегося спасти какие-то крохи от тех дней, когда он самонадеянно устремился к завоеванию мира. Дети еле поспевали за своими родителями, плакали от голода. Изможденные, едва волочившие ноги старики казались страшными привидениями.

Теперь машина была вынуждена едва ползти. Митцер держал руку на гудке, но это мало действовало на бегущих, идущих и бредущих людей. Грузовик еле проталкивался сквозь эту массу, став, по существу, ее частью.