Читаем Обнаженные души онлайн бесплатно

С особой благодарностью Олегу Рудакову за то, что сделал издание этой книги возможным!

А также моему редактору Оксане Пошивайло за кропотливый труд. Отдельное спасибо:

Елене Сальховой,

Наталии Макаровой,

Людмиле Махнёвой,

Ольге Илайдиновой,

Ирине Николенко,

Татьяне Погосовой,

Татьяне Смирновой,

Екатерине Халапян,

Арсению Гончукову,

Юлии Семеновой,

Александру и Марии Летучевым,

Наталье Корниловой,

Любови Батаевой,

Светлане Витте,

Елене Дан-Неренгин,

Ольге Нестор,

Ольге Ким-Григорьевой,

Любови Вилянской,

Наталье Тумовой,

Александру Осипову и всем тем, кто помогал, поддерживал и верил в меня.

Спасибо, друзья!

Мадрид. Март 1939 г.

Незапертая дверь скромного жилища Сесара Моралеса резко распахнулась. Четверо мужчин едва протиснулись в узкий проем и внесли на руках раненого друга.

– Сесар! – Сильвия заметила откинутую чуть набок голову, ногу в крови и кинулась к мужу, но Хорхе схватил ее за руку, удерживая от порыва.

– Он ранен. Это только ранение.

Она смотрела на белое как полотно лицо мужа и с трудом верила, что это «только ранение». Он был в беспамятстве.

– Нам надо уходить, – жестко продолжил брат, когда Сесара уложили на простую деревянную кровать.

– Куда уходить? Когда, Хорхе?! Ты с ума сошел?

– Как только Сесар встанет на ноги. У нас есть не больше двух недель. Франко вот-вот войдет в Мадрид.

– Неужели ничего нельзя сделать?..

– А ты как думаешь? Нам опасно здесь оставаться. Еще в 36-м франкисты грозили расстрелять всех, кто сражался за Народный фронт, а теперь и подавно уничтожат. Если мне еще удастся затеряться в толпе, то твоему мужу пощады не будет.

Сильвия тяжело вздохнула. Другого выхода у них действительно не было.

Уже через две недели они двигались в караване усталых изможденных путников, с котомками и мешками за плечами.

Сесар еле волок ногу, за плечами у него был не слишком тяжелый мешок с вещами, им нечего было спасать и уносить с собой. На его руку опиралась ослабевшая Сильвия. Он и сам выглядел ужасно уставшим и сильно постаревшим.

Они шли в сторону Франции как к последней надежде на пристанище. Шли в тишине среди сотен и тысяч таких же обездоленных беженцев, у которых в этом мире не осталось ничего. Не строили планов на будущее. Бежали от прошлого. Уходили со своей родной и любимой, но отнятой и побежденной земли. И знали, что пока дороги назад не было.

28 марта 1939 года войска Франко вошли в Мадрид.

Франция их не жаловала гостеприимством. В беженцах видели угрозу распространения революционных идей и не церемонились с ними. Новое пристанище скорее напоминало резервацию, где царили нищета, болезни и безысходность.

Сесар стоял, опираясь на столб, вбитый в землю, один из опорных, держащих на себе своды шатра-палатки. Через пол, застланный листами фанеры, просачивался холод. Ткань шатра была плотной, но спасала только от ветра.

Сильвия закашлялась, беспомощно кутаясь в старенький, местами прохудившийся клетчатый плед. События последнего месяца подкосили ее и внутренне, и внешне. Смуглая кожа обветрилась, на лбу пролегла глубокая морщина. Волосы спутались, глаза впали и выцвели.

Сесар смотрел на жену, и жалость сжимала его сердце. Она увядала прямо на глазах, а он был чудовищно бессилен.

– Не переживай, Сесар, – словно прочла его мысли Сильвия, – Я ничего. Мне уже лучше.

Она попробовала улыбнуться, но зашлась в безжалостном приступе кашля.

Терпение иссякло, Сесар распахнул тряпичную дверь-створку. Небо хмурилось; капал легкий дождь; поднимался северный ветер. Он поспешил к границе резервации, которая охранялась французами, словно люди, обитавшие здесь, были не жертвами судьбы, а преступниками. У проволочного забора испанец окликнул одного из солдат:

– Послушай, дай мне выйти, я прошу тебя.

– Не положено.

– Хорошо, тогда помоги мне. Раздобудь лекарств. У моей жены лихорадка. Она очень плоха. Вот деньги, – он протянул солдату несколько скомканных банкнот. – Это все, что у меня есть.

Денег действительно было немного. Беженцам запрещалось не только покидать пределы резервации, но и работать.

– Не положено, – настоятельно произнес солдат.

– Да человек ты или нет, черт возьми?! – отчаяние сквозило в его голосе, в его полных боли глазах. – Человек умирает, а ты отказываешься протянуть руку помощи! Или мои деньги чем-то отличаются от других? Или сумма ничтожно мала?

– Дело не в деньгах. Лекарств нет, достать их негде. Что я могу?

Спустя полминуты Сесар разочарованно повернулся и побрел прочь.

Шли часы. Сесар сидел на простом деревянном стуле прямо посреди резервации, в пронзительной тишине, нарушаемой свистом северного ветра и редкими отдаленными голосами. Сзади незаметно подошел мрачный Хорхе.

– Она хочет видеть тебя, – коротко сообщил он.

– Ей хуже? – с каким-то болезненным смирением спросил Сесар.

Хорхе молчал. Сесар поднялся, подтянув ноющую ногу, и направился следом за другом. Около шатра Хорхе посторонился, Сесар откинул полог и ступил внутрь.

Сильвия лежала на тонком матрасе на жесткой деревянной кровати в углу. Сесар приблизился и нежно взял ее руку в свою ладонь. Она была холодна.

– Мне кажется, я умираю… Я уверена… И я счастлива, что ты был рядом, хоть и не любил меня…

– Сильвия!

– Я не виню тебя, ты был лучшим мужем на свете.

Он посмотрел на нее с болью и нежностью.

– Если бы я мог что-то изменить…

Она слабо покачала головой и неловко улыбнулась.

– Мне не страшно умирать. То, что происходит вокруг, ужасно. Но то, что грядет, во сто крат хуже… Мне было бы страшно оказаться на твоем месте, Сесар.

Она до боли сжала его руку. Это было ее последнее рукопожатие.

Орийак. Сентябрь 1939 г.

Бедные кварталы Орийака резко контрастировали с блеском пышных залов и аккуратной утонченностью дорогих особняков. Здесь было жалко и грязно, а воздух буквально пропитан нищетой.

Семнадцатилетняя Соланж неуютно поежилась, будто соприкасаться с этим миром ей было неприятно даже физически. Она оглянулась, судорожно вспоминая, как бывала здесь раньше.

Наконец девушка остановилась у одного из убогих домов, дважды постучала и осталась ждать в нависшей после этого тишине. Прошло минуты две. Раздались шаги, и дверь открылась. Ее встретил Айзек. Он был чуть старше Соланж, но от радостносветлой улыбки, в которую складывались его губы, казался почти мальчишкой.

– О, Айзек! – она, чуть не плача, бросилась ему на шею.

Ее переполняли обида и разочарование, хотелось укрыться в его объятиях от серости и убогости, которые встали между ними.

Руки сомкнулись вокруг тонкой талии, зацелованные слезы спрятались в уголках губ, страсть безмолвным танцем захватила их. Они вошли в дом, и дверь, покачнувшись на петлях, затворилась.

– Я хочу записаться в солдаты, – спустя пару часов первым заговорил Айзек.

– Ты с ума сошел?!

Чуть позже, они молча бродили по осеннему парку, где было по-летнему тепло, но безлюдно. Где-то среди макушек деревьев пели птицы, а под ногами шуршали ветки и редкая опавшая листва.

– У меня нет ни работы, ни денег. Я только лишний груз на шее сестры. Ей едва хватает на жизнь, хоть она и не жалуется… Мне следовало бы перебраться в другое место, чтобы найти работу. Но теперь – война. В армии какое-никакое, а жалованье… Ну… и так я не буду больше чувствовать себя ненужным.

– Ты мне нужен.

Он улыбнулся, сжав ее руку.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал. Я не хочу тебя терять…

– Тогда давай уедем вместе.

Оба замерли. Она в недоумении, он в предчувствии.

– Куда? – спросила она через пару мгновений.

– Не важно. Давай просто исчезнем, сбежим, затеряемся в большом городе, в большом мире, где нас никто не найдет. Париж, Бордо, Орлеан… Решайся, Соланж!

– Я готова, – сказала она, преодолев минутный страх.

Он с восторгом вновь сжал ее руку.

– Куда мы поедем? – спросила Соланж.

– Не все ли равно? – юность легкомысленна. – Париж… Поедем в столицу?

– Париж… – произнесла она задумчиво и счастливо улыбнулась.

Для кого-то начиналась война, а для них – новая жизнь.

Соланж вернулась домой взволнованная. Сердце мячиком скакало в груди. Новая жизнь… Соланж ждала и верила в эту возможность, но так страшно все бросить и все оставить позади. Она неслышно проскользнула по лестнице в спальню, бросилась на кровать и разрыдалась. Когда эмоции поутихли, будущее увиделось ей туманным, но, наверняка, прекрасным.

Оправившись от страхов и слез, Соланж принялась за сборы. Она складывала свои вещи в небольшой дорожный чемоданчик. Приходилось все доставать по несколько раз, перебирать заново и оставлять самое необходимое. Время сжималось так же стремительно, как место в чемоданчике. Завтра в полдень они с Айзеком встретятся на вокзале. Завтра она простится со старым миром и с головой окунется в новый, полный тревог и проблем, но также восторгов и счастливых надежд. Она была в этом уверена. Или старалась в это верить.

В коридоре послышались тяжелые медленные шаги отца. Соланж вздрогнула. Платья, разбросанные по постели, чемодан… Отец не должен был ни о чем догадаться. Иначе на новой жизни придется поставить крест. Недолго думая, она запихнула чемодан под кровать и тонким шерстяным пледом накрыла вещи. Раздался стук в дверь. Варенкур заглянул в комнату, не дожидаясь ответа.

– Не спишь еще? – спросил он мягко.

Она молча кивнула. Было совсем тихо. А вдруг в этот самый тихий, напряженно-спокойный вечер она видит его в последний раз?

– Дочка, – наконец начал он, присаживаясь на край кровати, – я ведь просто хочу, чтобы ты была счастлива.

Ее настолько ошеломил мягкий тон отца, что она не знала, что ответить.

Именно сейчас она была к этому не готова. Сейчас было бы гораздо проще столкнуться с его суровостью и жесткостью. Даже страх разоблачения уступил место какому-то странному, неожиданному и неприятному чувству.

– Я просто стремлюсь оградить тебя от твоих же ошибок. Ты еще слишком молода.

– Отец, разве ты никогда не был молод? Разве ты никогда не любил? Разве не знаешь, что это такое?

– Я любил… твою мать. Очень-очень сильно. А потом она умерла, и у меня осталась ты, моя единственная дочь, моя самая большая драгоценность.

Он по-отечески улыбнулся ей, и она также с улыбкой отвела взгляд. В эту минуту вся тяжесть отлегла от сердца.

– Я не хочу, чтобы кто-то или что-то испортило твою жизнь.

– Он хороший, папа. Он меня по-настоящему любит.

– Будто тебя так сложно полюбить?! – он помолчал. – Каким бы хорошим он ни был, он не пара для тебя.

– Но почему, папа?

– Подумай сама, какое будущее тебя ждет рядом с ним. С какими трудностями тебе придется столкнуться.

– Мы преодолеем все трудности.

– Вот именно! Преодоление, выживание, борьба… Ну разве это для тебя? Разве ты этого достойна? Он беден, необразован. Он почти мальчишка. Куда он пойдет? Что он умеет?

– Так дай ему работу, отец! – она безнадежно всплеснула руками.

– Я не стану выкладывать фундамент твоих мытарств. Хочешь быть с ним – не жди, что я помогу ему подняться. Он такой, какой есть, и всегда таким останется. Он, может быть, и славный малый. Я не знаю, тебе виднее. Но он – никто. В этом мире ему нет достойного места. И… он еврей.

– Папа, причем здесь это? – произнесла она раздраженно.

– Притом. Притом, что я не хочу, чтобы в нашу семью вошел человек с такими корнями. Да и дело даже не во мне… Время сейчас такое. Грядет война.

– Я не хочу этого больше слушать. Это вздор, – она собралась встать, но он остановил ее.

– Нет уж, выслушай до конца. Вдобавок к нищете, тебя будут ждать еще и гонения, возможно, по всей Европе. Никто не знает, что станет с этим миром. Это твоя жизнь, Соланж, и я не хочу, чтобы из-за своего упрямства или глупости ты испортила ее.

Было без десяти двенадцать. Часы монотонно и сурово отбивали каждую секунду, как удары сердца. Время текло медленно, но неотвратимо. Стрелка упрямо и жестоко приближалась к полудню. Дыхание Соланж становилось все более неровным, к горлу подступал ком, а глаза наливались слезами.

Он был там, на вокзале. Он еще не переживал. Он еще ждал ее. Он еще не знал, что она не придет.

Пробило полдень. Соланж закрыла глаза, и слезы полились по ее щекам. Рыдания заглушили тиканье часов, наполняя тишину. Она обвиняла себя в слабости, в трусости, не зная, сможет ли когда-нибудь простить себе собственное малодушие.

А время шло, уходило. И Айзек уходил из ее жизни. Безвозвратно.

Лилль. Сентябрь 1939 г.

Не слишком просторная, но уютная комната, мягко-желтые обои с цветным рисунком, недорогая мебель из светлой породы дерева. В центре комнаты длинный стол, накрытый на четырех человек. Семья Парийо собралась за ужином. Отец, Франсуа, работал бухгалтером на небольшом предприятии, зарабатывал он немного, но был уважаемым человеком в своем кругу.

Репутация и семья были его главным достоянием. Жена, Мари Парийо, – образцовая домохозяйка. Когда-то в юности она была стройна и красива, теперь же утратила свое прежнее изящество, но оставалась душой семейства, которое славилось своим гостеприимством. Гордостью и смыслом жизни для супругов были два сына.

Двадцатилетний Морис, честный, открытый молодой человек с высокими принципами, был предметом восхищения для всех в этой семье, да и для всех, кто его знал. Старший Парийо видел в нем своего наследника.

Младший, Ксавье, которому не так давно исполнилось двенадцать, был чем-то похож на брата, но в чертах еще не было такой красоты, а в поступках– глубины. Он был совсем мальчишкой.

– Представляю, что бы они сказали… – весело произнесла мадам Парийо, обсуждая соседские дела.

Все дружно рассмеялись. Все, кроме Мориса. Он был серьезен, напряжен и совершенно не вслушивался в малосодержательную и беззаботную беседу. Так продолжалось достаточно долго, пока Морис вдруг не нарушил всеобщую идиллию, воспользовавшись короткой паузой.

– Я ухожу на войну, – объявил он резко и без предисловий.

Смех оборвался; вилка выскользнула из руки матери и грохнулась о тарелку.

– Что?! – полушепотом произнесла она.

Только сейчас все заметили, что Морис был задумчиво сосредоточен.

– Сегодня Франция объявила войну фашистской Германии. Я записался в действующую армию и ухожу на фронт.

Никто не мог поверить, что он только что сказал.

– Это безумие. Ты не можешь и не должен так поступать! – наконец решился высказать общую мысль Франсуа.

– Решение принято, отступать поздно. И кроме того, это мой долг.

– Да о каком долге ты говоришь? Война в Польше, а не у нас! Рисковать собственной жизнью и нашим спокойствием ради чужаков?! Это твой долг?

– Да, отец.

– Чушь! Пусть воюют поляки и немцы. Нам вообще не следовало вмешиваться.

– Фашистская зараза грозит всем. И если вы считаете, что единственно правильное решение – отсидеться в своем уютном мирке, то мне стыдно за вас! – выпалил юноша.

– Морис, как ты говоришь с отцом? – с негодованием произнесла мадам Парийо, которая никак не могла прийти в себя.

Он промолчал.

– Пусть идет, если ему наплевать на мнение родного отца.