Читаем Обман зрения онлайн бесплатно

На моей двери висит табличка «Оптические иллюзии». За умеренную плату я берусь расписать любую поверхность подо что угодно. Я умею имитировать мрамор, дерево, бамбук и черепаховый панцирь, а также любые архитектурные детали — арки, колонны, окна и двери. Могу заселить помещение животными, птицами и людьми, украсить гирляндами и лентами, пустить по потолку облака. Все это делается, чтобы привлечь внимание и позабавить людей, отвлечь их от реальности и заставить взглянуть, пусть даже мельком, на красоту иллюзорного мира.

Это кропотливое занятие, требующее большой усидчивости. Я не заляпываю краской холсты величиной с простыню, не испытываю муки творчества и не жду вдохновения. Не жажду славы и бессмертия. Я обычный ремесленник и лишь выполняю свою скромную работу. Меня не тяготит моя неизвестность. Я вполне довольна судьбой и не мечтаю о несбыточном.

Меня зовут Фейт Кроуэлл, мне тридцать девять, и я, как было принято говорить раньше, засиделась в девках. Этот факт доставляет мне какое-то странное извращенное удовольствие. Я никогда не стояла у алтаря, хотя один раз была от него совсем близко и даже купила себе свадебное платье. Но это совсем другая история. Подчас, возвращаясь в сумерки в пустую квартиру, я вспоминаю прошлое и размышляю, насколько иначе могла бы сложиться моя жизнь, выйди я тогда замуж. Но, оказавшись в своем крохотном жилище с котом, ситцевыми занавесками и любимыми безделушками — словом, всем тем, что так характерно для жизни одиноких женщин в большом городе, я чувствую себя вполне комфортно. После легкого ужина с бокалом вина берусь за книгу и читаю, пока меня не сморит сон.

В семь всегда просыпаюсь сама: привычка лучше любого будильника. Слегка перекусываю, принимаю душ, одеваюсь и оставляю коту миску с едой. В восемь пятнадцать я уже на улице.

Моя студия находится на третьем этаже неприметного дома из бурого песчаника, всего в десяти кварталах от моей квартиры. Мне нравится ходить пешком по утрам, когда все вокруг излучают энергию и деловитость. Изо дня в день я вижу одни и те же лица — владельцы маленьких магазинчиков, уборщики, загородные жители, спешащие на работу. Порой мы замечаем знакомое лицо и дружески киваем друг другу.

Моих соседей по дому я вижу довольно редко. Встретив кого-нибудь из них на лестнице, приветливо раскланиваюсь — и только. В Нью-Йорке не принято занимать у соседей сахар или забегать к ним на чашечку кофе, поэтому я ни с кем из них не общаюсь, что, впрочем, вполне меня устраивает.

Я живу в большом городе, потому что здесь находится моя работа, но с легкостью могла бы жить и в провинции. Когда-нибудь я обязательно туда перееду. В моей жизни есть только работа да несколько друзей. Я, конечно, одинока, по как подумаешь, сколько вокруг нервных расстройств и всяких несчастий, то получается, что мне еще повезло.

Несколько лет назад я вдруг начала страдать от бессонницы. Просыпалась среди ночи в ужасе от бессмысленности бытия — и прежде всего своего собственного. Вставала, бродила по комнате и, подходя к зеркалу, отшатывалась, увидев там искаженное лицо с лихорадочно горящими глазами, а по утрам чувствовала себя старой и немощной. Это стало отражаться на работе, дела пошли из рук вон плохо. В конце концов работу пришлось оставить — люди с нервическим темпераментом не могут создавать оптические иллюзии.

К счастью, кризис миновал довольно быстро. Через некоторое время я смогла взять себя в руки и перестала требовать от жизни слишком многого. Ведь мое пребывание на этой земле — всего лишь один шаг по бесконечной дороге бытия. Я стала воспринимать жизненные невзгоды, как некий пилигрим, который мирится с неизбежными неудобствами дальнего путешествия.

Я снова начала работать. Как это ни удивительно, но после вынужденного перерыва мастерство мое только возросло. В нем открылась какая-то новая глубина. Это заметили и мои клиенты. Вскоре посыпались заказы, и мой маленький бизнес стал процветать. Имитации вошли в моду.

Мои клиенты обычно не приходят в студию. Все заказы делаются дизайнерами по телефону. Поэтому я очень удивилась, когда в один необычно теплый апрельский день в домофоне послышался голос: «Фрэнсис Гриффин хотела бы видеть мисс Кроуэлл».

Каждый, кто хоть что-то понимает в искусстве, слышал о Фрэнсис Гриффин. Она и ее покойный муж, Холт Гриффин, начали коллекционировать картины и старинную мебель в те времена, когда и того и другого было в избытке. Собрание Гриффинов создавалось в течение нескольких десятилетий до и после Второй мировой войны. Тогда экспортные ограничения были не столь строги, как сейчас, и на мировом рынке появлялось немало подлинных шедевров. После смерти мужа Фрэнсис отдала многие картины в музеи, и среди них — лучшего Тициана, когда-либо находившегося в частной коллекции. Все, кто хоть немного интересовался искусством, знали эту пару и их прекрасное собрание.

Холт Гриффин, наследник старинного и богатого нью-йоркского рода, в отличие от многих себе подобных сделал блестящую дипломатическую карьеру. Нажив состояние на нью-йоркской канализации, семья удачно вложила его в недвижимость. В конце девятнадцатого века Элиас Холт, прадед Холта Гриффина, основал литейный завод, производивший чугунные крышки, которыми в те времена закрывали канализационные люки. Я знаю эту историю, потому что интересуюсь такого рода вещами — пикантные подробности, не имеющие практического значения, привносят в нашу обыденную жизнь некоторую остроту.

Коллекция была куплена на деньги Холта Гриффина, но главным действующим лицом была Фрэнсис, та самая дама, что преодолевала сейчас три пролета лестницы, поднимаясь ко мне в студию. Все знали, что семейными приобретениями руководила она. Ее безупречный вкус и чувство стиля вызывали уважение в самых фешенебельных кругах. Однако после смерти мужа эта легендарная собирательница и гостеприимная хозяйка стала настоящей затворницей, избегающей появления на людях.

Выйдя на темноватую площадку, я увидела, как по лестнице с девичьей легкостью поднимается стройная, безукоризненно одетая дама. На тронутом временем, но по-прежнему красивом лице сияли ясные пытливые глаза. Ей, вероятно, было уже за семьдесят, но выглядела она гораздо моложе. Прекрасно сохранившаяся женщина, в которой, как это часто бывает у богатых, было что-то не совсем естественное. Изысканная одежда, сдержанное изящество движений и несколько притворное равнодушие к убожеству окружающей обстановки — сломанным ступенькам, облупившейся краске и кислому запаху на лестничной клетке — делали ее похожей на тщательно загримированную актрису, играющую какую-то роль.

— Здравствуйте, — произнесла миссис Гриффин, добравшись до площадки и протягивая мне узкую руку с безупречным маникюром. — Меня зовут Фрэнсис Гриффин.

— Рада вас видеть, миссис Гриффин. Я Фейт Кроуэлл, — ответила я неожиданно низким голосом.

На моей гостье был элегантный костюм из бледно-зеленой шерсти и шляпа того же цвета. В руках она держала белые лайковые перчатки и черную сумочку из натуральной кожи. Черные лодочки без каблука подчеркивали миниатюрность изящных ног. На правом лацкане жакета блестела золотая булавка в форме рыбки с зелеными и розовыми камнями.

Проведя даму в студию, я предложила ей чашку чая, которую она благосклонно приняла. Мы несколько скованно присели на позолоченные парадные стулья, которые мне заказали расписать под бамбук.

— Я слышала, что вы настоящий мастер своего дела, мисс Кроуэлл, — начала она с характерным аристократическим выговором жителя атлантического побережья.

Поблагодарив, я без ложной скромности ответила, что по праву горжусь своими работами. Прищурившись, миссис Гриффин вынула из сумочки очки и, водрузив их на нос, внимательно оглядела студию.

— Да, я вижу, вы очень искусны, — сказала она, рассмотрев мои последние работы — комод, зеркало и небольшую каминную полку, а потом взглянула на меня поверх очков. — Пытаетесь расцветить реальность?

— И в жизни, и в искусстве, — с улыбкой ответила я.

Она усмехнулась:

— У вас талант живописца. Мне больше всего понравился искусственный мрамор. Вот это, — указала она на каминную полку. — Ваша имитация просто великолепна. Я люблю искусственный мрамор, он выглядит не так тяжеловесно, как настоящий. Натуральный мрамор слишком холоден для жилого помещения.

— Согласна с вами. Однако люди по-прежнему платят за него большие деньги.

— А вот натуральный черепаховый панцирь очень уютен, но сейчас его не достанешь, — заметила она.

— Искусственную черепаху очень трудно делать. Если небрежно нарисовать узор щитков, будет похоже на плохую леопардовую шкуру.

— Но у вас прекрасно получилось, — кивнула она в сторону рамы для зеркала, сохнувшей у стены.

— Благодарю вас. Я закончила ее только вчера. Получилось с третьей попытки. Да, сейчас выглядит неплохо.

— Подделки всегда пользуются спросом, даже если легко достать оригинал.

— Поэтому у меня всегда полно заказов.

— В наши дни безвозвратно утрачены многие натуральные материалы. То, что мы раньше воспринимали как должное, теперь ушло навсегда, — вздохнула она. — У вас красивый легкий мазок… Да, очень мило… — Она снова оглядела комнату. — Я бы хотела, чтобы вы поработали у меня в «Хейвене».

Она говорила с уверенностью королевы, отдающей распоряжения своим подданным, прекрасно осознавая свое могущество и ту честь, которую она оказывает, предлагая поработать у нее в доме. Многие согласились бы только ради того, чтобы увидеть легендарный особняк на Лонг-Айленде, который еще ни разу не появлялся на страницах модных журналов.

— Большая честь для меня, — ответила я. — Я с удовольствием принимаю ваше предложение.

Улыбнувшись, словно она и не ожидала другого ответа, Фрэнсис сняла очки и, аккуратно сложив, убрала в сумочку.

— Там довольно много работы. Она займет у вас несколько месяцев при полном рабочем дне.

— О Господи! Не знаю, смогу ли я.

Она продолжала, словно не слыша моих слов:

— Это танцевальный зал. Он был построен много лет назад для первого бала моей дочери. Я хочу его отреставрировать, чтобы он выглядел, как в те времена. Никогда не поздно начать все заново.

Миссис Гриффин говорила ровно и без всякого выражения, но за ее внешним спокойствием я почувствовала какое-то напряжение. Она теребила ремень сумочки, накручивая его на пальцы, и время от времени внимательно смотрела на меня, словно хотела что-то вспомнить или заглянуть мне в душу. Я почувствовала неловкость.

— Но мне придется отказаться от всех других заказов. Это довольно сложно.

— Вы можете прийти ко мне уже завтра. Я бы показала вам, что хочу сделать, и тогда вы решите, как вам поступить.

— Миссис Гриффин, — медленно произнесла я, — я очень польщена вашим предложением. Можно спросить — как вы нашли меня?

Она чуть помедлила.

— Мне о вас рассказали друзья.

Она назвала двух самых богатых и влиятельных из моих клиентов. Поразительно, как тесен мир богачей. Это какое-то особое государство, не имеющее границ. Толстосумы, подобно членам королевских фамилий, знают друг друга лично или хотя бы понаслышке, независимо от того, где они живут. И поскольку многие из них проводят свою жизнь в постоянной погоне за роскошью, удовольствиями и материальными ценностями, они передают друг другу лучших мастеров и дизайнеров, дилеров, флористов и поваров, подобно тому, как богатые члены племени раздают подарки на индейском празднике потлач. Я не питаю никаких иллюзий относительно своего места в их мире. Художник там — всего лишь один из предметов потребления.

— И кроме того, вы, как и я, увлекаетесь Паоло Веронезе, — продолжала она. — Я читала вашу прекрасную статью о вилле Барбаро. Вы сумели по достоинству оценить художника, которого я обожаю.

Упомянутую ею статью о знаменитой вилле Барбаро в Мазере, неподалеку от Венеции, я несколько лет назад написала для малозаметного художественного журнала «Светотень». Там находилась моя любимая причудливая фреска Паоло Веронезе, выполненная в технике оптической иллюзии. Тот факт, что миссис Гриффин прочитала эту статью, необыкновенно польстил моему самолюбию.

— Рада, что вам понравилось. Я так люблю эту виллу. Помню, как я впервые стояла в зале, а с разрисованной галереи на меня смотрели люди, животные и птицы. Такие чудесные и совсем как настоящие.

— Моя дочь была такая же восторженная, как вы, — вдруг сказала она.

Я промолчала.

— Так вы придете ко мне завтра? — спросила Фрэнсис, покачиваясь на краешке стула.

— Обязательно, хотя мне надо хорошенько обдумать, как ваше заманчивое предложение повлияет на мой жизненный уклад.

Миссис Гриффин еще раз обвела взглядом мою загроможденную душную студию.

— В любом случае оно его изменит, — безапелляционно заявила она.

С этими словами она поднялась со стула. Я проводила ее к выходу.

— Извините за некоторую нерешительность, — сказала я, открывая ей дверь, — но прежде чем раскрасить поверхность, я обычно внимательно ее изучаю. Возможно, даже слишком внимательно.

— У вас есть время подумать.

— Я провожу вас вниз.

— Нет, спасибо. Я дойду сама. Жду вас завтра, скажем, часа в четыре. Обсудим все за чашкой чая. Вот это поможет вам добраться.

Она протянула мне карточку с изображением своего особняка, на обратной стороне которой была схема проезда. Я не стала говорить, что знаю, где находится ее дом.

Попрощавшись, она ушла.

Вечером я возвращалась домой в состоянии, близком к панике, словно Фрэнсис Гриффин была вестником судьбы. Мне совсем не хотелось нарушать привычное течение жизни. Но с другой стороны, работа у столь выдающейся личности — это большая профессиональная удача. И надо признать, в ее обаянии было нечто завораживающее.

Я уже давно смирилась с тем, что жизнь моя будет серой и скучной, как написанная в технике гризайля картина. Постепенно я стала чувствовать разницу между атмосферами одиночества и уединения. Первая была сырой и тягостной, вторая — прохладной и бодрящей. Мне было ненавистно расхожее мнение о том, что люди, живущие и работающие в одиночестве, становятся оторванными от жизни. От одиночества нас спасает воображение. Без него теряет краски даже самая богатая событиями жизнь. Воображение же любой пустяк превращает в событие.

К счастью, мое искусство сродни ремеслу, оно более земное, чем другие его виды. Это скорее друг, чем возлюбленный. Приступы одиночества здесь не столь остры, как у моих творческих коллег, хотя и мне пришлось испить из этой чаши. Сейчас я почувствовала, как на меня снова накатывает знакомая волна. Мне срочно требовалось с кем-нибудь поговорить.

Выход был только один. Я купила два артишока, телячьи отбивные и сладкий французский пирог, после чего позвонила своему лучшему другу Гарри Питту в надежде, что у него свободен вечер. Надежды мои оправдались.