Читаем Области тьмы (The Dark Fields) онлайн бесплатно

Уже поздно

Моё чувство времени теперь притупилось, но я знаю, что сейчас больше одиннадцати, может, дело идет к двенадцати. На часы смотреть решительно лень – только лишний раз вспоминать, как мало времени мне осталось. Короче, поздно уже.

И очень тихо. Не считая машины для льда, гудящей под дверью, и случайных автомобилей на шоссе, я вообще ничего не слышу – ни машин, ни сирен, ни музыки, ни разговоров местного народа, ни ночной переклички зверей, если, конечно, звери именно этим занимаются. Ничего. Вообще – никаких звуков. Жуть, конечно. Не люблю. Может, не стоило сюда переезжать. Остался бы в городе, и ритмичное мерцание фонарей коротило бы сейчас мой сверхъестественный объём внимания, свирепый шум и суета сейчас бы доставали меня и выжигали энергию, наполнившую моё тело. Но если бы я не уехал сюда, в Вермонт, в этот отель – в мотель “Нортвью” – где бы я остался? Не по мне, чтобы ядерный гриб моих несчастий накрыл кого-нибудь из моих друзей, так что, думаю, у меня вариантов не было – я сделал всё правильно, сел в машину и уехал из города, проехал сотни миль до этого тихого, пустого уголка страны…

И в эту тихую, пустую комнату мотеля, с тремя разными, но равно загруженными дизайнерскими узорами – ковёр, обои, одеяла, наперебой взывающими к моему вниманию, не говоря уже о дешёвых изображениях, фотографии заснеженной горы над кроватью, репродукции “Подсолнухов” около двери.

Сижу в плетёном кресле в комнате мотеля, в Вермонте, всё вокруг незнакомо. У меня на коленях лежит ноутбук, а на полу стоит бутылка “Джек Дэниэлс”. Взгляд мой упирается в телик, который прикручен к стене в углу, включен, показывает CNN, но звук вывернут на минимум. На экране строй комментаторов – советники по национальной безопасности, вашингтонские корреспонденты, эксперты по внешней политике – и хоть я их не слышу, я знаю, о чём они говорят… они говорят о ситуации, о кризисе, говорят о Мексике.

Наконец – сдаваясь – смотрю на часы, не могу поверить, что уже около двенадцати. Потом, конечно, будет пятнадцать часов, потом двадцать, потом целый день. То, что произошло в Манхэттене сегодня с утра, уплывает, растекается по бесчисленным Главным улицам городишек и по тем милям шоссе, что несутся назад во времени, и тому, что похоже на неестественно быстрый шаг. Но ещё оно начинает крошиться под невероятным давлением, начинает трескаться и распадаться на отдельные черепки воспоминаний – оставаясь при том в некоем удерживаемом, неминуемом настоящем времени, накрепко влипшее, неуничтожимое… более реальное и живое, чем всё, что я вижу вокруг в комнате мотеля.

Опять смотрю на часы.

Мысли о том, что произошло, заставляют биться сердце, громко, словно оно там паникует, потому что его скоро заставят вырваться, пробиться вон из груди. Но хотя бы в голове ещё не молотит. Это придёт, я знаю, раньше или позже – свирепые уколы под глазами перерастут в мучительную агонию по всему черепу. Но пока ещё не началось.

Хотя очевидно, что время уходит.

С чего бы начать?

Наверно, я взял с собой ноутбук, чтобы всё перенести на диск, чтобы написать честный отчёт о том, что произошло, а теперь вот жду чего-то, прокручиваю в голове информацию, ковыряюсь, словно у меня есть пара месяцев в распоряжении и какая-то репутация, которая может пострадать. Фишка в том, что нет у меня никакой репутаций, но всё равно я чувствую, что должен начать со смелых мыслей, с чего-нибудь глобального и напыщенного, как бородатый всеведущий рассказчик из девятнадцатого века, оказавшись в нужде, начинает свою последнюю книгу на девятьсот страниц. Широкий замах.

Который, как мне кажется, может подойти к основной территории повествования.

Но голая правда в том, что нет ничего, достойного широкого замаха, ничего глобального и напыщенного в том, как всё начиналось, ничего особо достойного в моём столкновении на улице с Верноном Гантом одним вечером пару месяцев назад.

А с этого, я думаю, действительно и стоит начать.

Верной Гант

Из всех разных отношений и изменчивых структур, что могут существовать в современной семье, из всех возможных родственников, которых могут на тебя навесить – людей, к которым ты будешь привязан вечно, в документах, в фотографиях, в тёмных уголках памяти – в полнейшей бестолковости, даже абсурдности, один человек возвышается над всеми, единственный, зато многосоставный: брат бывшей жены.

Едва ли воспетые в историях и песнях, это не те отношения, с которых хочется стряхнуть пыль. Даже больше: если у вас с бывшей супругой нет общих детей, то у тебя нет причин встретиться с ним хоть раз в жизни. Если только ты случайно не столкнёшься с ним на улице, и при том умудришься не успеть отвести глаза.

Стоял вторник, февраль, часа четыре, солнечно, не особо холодно. Я уверенно шёл по Двенадцатой улице, курил сигарету, направляясь на Пятую-авеню. Настроение было поганое, и я развлекался мрачными мыслями о весьма широком наборе предметов, среди них царила моя книга для “Керр-энд-Декстер”, “Включаясь: от Хэйт-Эшбери до Силиконовой Долины”, хоть в этом и не было ничего особенного, поскольку бряканье размышлений о ней решительно пробивалось через всё, что я делал: когда я ел, когда я мылся в душе, когда смотрел по телику спорт, когда ночью шёл в магазин на углу за молоком или туалетной бумагой, или шоколадкой, или сигаретами. В тот конкретно вечер я переживал, насколько помню, что вышла она бессвязной. В таких делах надо удержать тонкий баланс между историей и… повествованием, если вы понимаете, о чём я, и я переживал, что может и не вышло толковой истории, что основная предпосылка книги – суть полная ахинея. Вдобавок я думал о своей квартире на авеню А и Десятой улице, и что пора бы уже найти жильё побольше, но эта идея тоже приводит меня в ужас – снимать книги с полок, раскладывать на столе, паковать всё в одинаковые коробки, ну уж нет. Ещё я думал о своей бывшей девушке, Марии, и её десятилетней дочери, Роми, и что не сложилось у нас. Я так и не привык толком разговаривать с матерью, и не мог придерживать язык, разговаривая с ребёнком. Ещё из мрачных мыслей, что меня посещали: я слишком много курю, у меня болит грудь. И меня населяют друзья этого симптома – мелкие телесные неполадки, вылезающие от случая к случаю, странные боли, непонятные опухоли, сыпь, может, симптомы состояния, или цепочки состояний. А что, если они навалятся на меня разом, вспыхнут, и я упаду мёртвым?

Я думал о том, как ненавижу свою внешность, и что надо подстричься.

Я стряхнул пепел с сигареты на тротуар. Поднял взгляд. Угол Двенадцатой и Пятой метрах в десяти от меня. Внезапно из-за угла вылетел мужик, тоже куда-то спешащий. Если посмотреть с воздуха, было бы видно нас, две молекулы, на курсе столкновения. Я узнал его с девяти метров, а он узнал меня. На пяти метрах мы оба начали оттормаживаться и махать руками, выпучивать глаза, осмысливать ситуацию.

– Эдди Спинола.

– Верной Гант.

– Как дела?

– Боже, сколько же мы не виделись? Мы пожали руки и похлопали по плечам.

Потом Верной чуть отодвинулся и начал мерять меня взглядом.

– Господи, Эдди, тебя стало больше!

Так он отметил, что я набрал вес с прошлой нашей встречи лет девять, а то и десять назад.

Он же остался тощим и высоким, каким всегда был. Я посмотрел на его лысину и задумался. Потом махнул головой вверх.

– Ну, у меня хотя бы есть перспективы.

Он чуток потанцевал в стиле Джейка Ла Мотта, а потом отлупил мою подначку.

– Как был хитрованом, так и остался. Ну что, Эдди, чем занимаешься?

Он носил дорогой, свободный льняной костюм и тёмные кожаные ботинки. Загорелое лицо украшали чёрные очки в золотой оправе. От него исходил запах денег.

Чем я занимаюсь?

Вдруг мне резко разонравился этот разговор.

– Я работаю на “Керр-энд-Декстер”, знаешь, издатели.

Он засопел и кивнул, мол, да, продолжай.

– Я уже три, а то и четыре года работаю на них техническим писателем, учебники и инструкции, такие вещи, но теперь мы готовим серию иллюстрированных книг про двадцатый век – знаешь, хотим срубить бабла на буме в ностальгической торговле – и мне поручили описать связи между шестидесятыми и девяностыми…

– Интересно.

– Хэйт-Эшбери и Силиконовая Долина…

– Очень интересно.

Я нанёс завершающий удар.

– Лизергиновая кислота и персональные компьютеры.

– Круто.

– Не особо. Они платят мало, потому что книги будут небольшие – страниц по сто-сто двадцать, не развернёшься, нет свободы, которая и заставляет бороться с материалом, потому что…

Я остановился.

Он нахмурил брови.

– Да?

– …потому что… – от своих объяснений меня пронзили смущение и позор, прошли насквозь и вышли с другой стороны. Я переступил с ноги на ногу. – …потому что, ну, ты же придумываешь подписи к иллюстрациям, и если хочешь внести хоть какой-то смысл, ты должен в совершенстве владеть материалом, ну ты знаешь.

– Здорово, мужик. – Он улыбнулся. – Ты же всегда хотел чем-то таким заниматься?

Я согласился. В каком-то смысле так оно и было. Но он-то моих мотивов точно никогда не поймёт. Господи, подумал я, Верной Гант.

– Наверно, кайф, – сказал он.

Когда я знал Вернона в восьмидесятых, он барыжил кокаином, но тогда у него был другой стиль – длинные волосы, кожаные куртки, большой дока в дао и мебели. Сейчас я всё это вспоминал.

– На самом деле тут есть свои проблемы, – сказал я, хоть и не понимал, с чего меня потянуло развивать тему.

– Да? – сказал он, делая шаг назад. Он поправил чёрные очки, как будто мои слова его поразили, но он, тем не менее, готов поделиться советом, как только поймёт, в чём проблема.

– Так всё запутано, столько противоречий, даже не знаю, с чего начать. – Глаза мои остановились на машине, припаркованной на той стороне улицы, “Мерседесе” цвета синий металлик. – Ну вот, возьмём антитехнологические, назад-к-природе шестидесятые, каталог “Вся Земля” – такая хрень… голоса ветра, коричневый рис и пачули. Но если учесть пиротехнику рок-музыки, свет и звук, слово “электрический” и сам факт, что ЛСД вышел из лаборатории… – Я продолжал смотреть на машину. – И ещё, представь, прототип интернета, Арпанет, был создан в 1969 году, в Калифорнийском университете… Шестьдесят девятый.

Я снова замолчал. Вообще я озвучил эту мысль только потому, что она целый день крутилась у меня в голове. Я просто думал вслух, думал – какую точку зрения принял я?

Верной щёлкнул языком и посмотрел на часы.

– Эдди, ты сейчас что делаешь?

– Иду по улице. Ничего. Курю. Не знаю. Не могу заставить себя работать. – Затягиваюсь сигаретой. – А что?

– Мне кажется, я могу тебя выручить.

Он снова посмотрел на часы и, по виду, что-то обдумал. Я недоверчиво смотрел на него, готовый разозлиться.

– Пошли, я тебе всё объясню, – сказал он. – Сядем где-нибудь выпьем. – Он поднял руки. – Погнали.

Я не думал, что идти куда-то с Верноном Гантом – это удачная мысль. Не считая всего остального, как он может помочь мне с проблемой, которую я перед ним развернул? Дурацкая идея.

Но я заколебался.

Мне понравилась вторая часть его предложения, пойти выпить. Был в моей нерешительности, надо признать, эдакий павловский элемент – идея врезаться в Вернона и, отдавшись на волю течения, пойти с ним куда-нибудь, что-то расшевелила в химии моего тела. Его словечко “погнали” сработало как код доступа, или ключевое слово к целому этапу моей жизни, который был завершён лет десять тому назад.

Я потёр нос и согласился.

– Отлично. – Он помедлил, потом сказал, как будто пробовал на вкус: – Эдди Спинола.

Мы пошли в бар дальше на Шестой, убогий буфет в стиле ретро под названием “Макси”, где раньше было техасско-мексиканское заведение “Эль Чарро”, а прежде салун “Конройс”. Нам понадобилось время, чтобы привыкнуть к освещению и внутреннему убранству, и, как ни странно это звучит, найти столик, который устроит Вернона. Заведение было фактически пустым, ещё не было и пяти часов, но Верной вел себя так, как будто мы пришли ранним субботним утром и претендуем на последние места в последнем открытом баре в городе. Но только когда я увидел, как он просматривает каждый столик в пределах видимости, дороги к туалетам и выходам, я понял, что что-то происходит. Он был дёрганый и нервный, и это было для него непривычно – или, по крайней мере, непривычно для Вернона, которого я знал, чьё единственное достоинство как дилера кокаина заключалось в относительном спокойствии в любое время. Другие дилеры, которых я знал, вели себя как реклама продукту, который толкали, они постоянно подпрыгивали на месте и что-то говорили. Вернон, с другой стороны, всегда был тихим и деловым, скромным, хорошим слушателем – иногда, может, даже слишком пассивным, как преданный курильщик травы, плывущий по морю любителей кокса. На самом деле, если бы я не знал, я бы мог подумать, что Верной – или человек, сидящий передо мной, – только что занюхал первые дорожки в этот вечер, и его колбасит.

Наконец мы уселись за столик, и подошла официантка.

Верной побарабанил пальцами по столу и сказал:

– Посмотрим… Я буду… Водку “Коллинз”.

– А вам, сэр?

– Виски с лимонным соком, пожалуйста. Официантка ушла, а Верной достал пачку сверхлёгких,

низкосмоляных ментоловых сигарет и полупустую книжечку спичек. Когда он прикуривал, я спросил:

– Как дела у Мелиссы?

Мелиссой звали сестру Вернона; мы с ней были женаты меньше пяти месяцев в 1988 году.

– У Мелиссы всё в порядке, – сказал он, затягиваясь. Этот процесс затребовал всю силу мышц лёгких, плечей и спины. – Я тоже нечасто с ней вижусь. Она живёт теперь на севере штата, в Махопаке, обзавелась детьми.

– А муж у неё какой?

– Муж? Ты чего, ревнуешь? – Верной засмеялся и оглядел бар, как будто искал, с кем бы поделиться шуткой. Я промолчал. Смех в конце концов стих, и он постучал сигаретой о край пепельницы. – Да козёл он. Бросил её два года назад, оставил их в лачуге…

Мне было, конечно, жаль её, но при этом я никак не мог представить себе Мелиссу, живущую в Махопаке с двумя детьми. Как следствие, я никак не мог прочувствовать, что эта новость как-то меня касается, зато что я мог представить, очень живо и назойливо, это Мелиссу, высокую и стройную, в кремовом шёлковом облегающем платье, в день нашей свадьбы, потягивающую мартини в квартире Вернона в Вестсайде, зрачки её расширяются… и она улыбается мне через комнату. Я вижу её идеальную кожу, блестящие, чёрные, прямые волосы, доходящие до середины спины. Вижу её большой изящный рот, не дающий никому ввернуть ни слова…

Официантка возвращается с заказом.