Читаем Обед с режиссером онлайн бесплатно

— Тебе нужно обязательно поговорить с Борисом Сидоровичем, дядей Мусеньки Качурской, с которой ты, когда был маленький, жил одно лето на даче в Ильинском, помнишь? — сказала вечером сыну Надежда Григорьевна.

— Туманно. А что он, этот ее дядя, зачем он мне?

— Очень умный человек, стоматолог на пенсии. У него когда-то была совершенно аналогичная история, и он вышел сухим из воды. Вот его адрес. Он тебя ждет, купи бутылочку вина и поезжай.

Игорь купил и поехал.

Борис Сидорыч, полный лысый человек в бархатной куртке и шлепанцах, рассказал, как он однажды назначил больного Грищенко на пломбирование, а больного Гращенко на экстракцию пяти зубов. Регистратура перепутала истории болезни, и он выдрал Грищенко полдесятка ни в чем не повинных зубов. Борису Сидорычу тоже хотели пришить дело, но он предложил Грищенко поставить бесплатно три золотых зуба и два из нержавейки, Грищенко согласился и закрыл рот. «Конечно, дорого, но зато тихо. А что делать?» — такими словами закончил Борис Сидорыч свой рассказ.

— Ну а я кому должен вставить золотые зубы? — усмехнулся Игорь.

— Разумеется, начальнику главка. Пришли его ко мне, и я сделаю ему новый рот. А ты заплатишь, понял?

— Понял, — засмеялся Игорь, выпил «посошок» и пошел одеваться.

Следующим вечером Надежда Григорьевна встретила сына в передней и, не дав ему раздеться, сказала:

— Вот тебе адрес, поезжай, сыночек.

— Куда еще? — спросил Игорь, не очень довольный результатами вчерашнего визита.

— Умнейший человек Коконов. Дядя первого мужа Люси Гончаровой. У этого Коконова брат попал в точности такую же передрягу и благополучно выскочил. Купи бутылочку коньяка, недорогого, рублей за девять-десять. Вот тебе адрес. Он ждет с нетерпением.

— У меня язва, печень и гипертония, — сказал Коконов, похожий на обрюзгшего цыганского барона, — так что коньяк вам придется распивать с моей дочерью. Я чисто символически пригублю.

Появилась с подносиком дочь Коконова — пышнотелая некрасивая брюнетка лет тридцати, в очках и джинсах. Джинсам приходилось туго. Дочь выгрузила на журнальный столик нарезанный кекс, лимон и пузатые бокальчики, суживающиеся кверху.

Папаша Коконов рассказал, что с его братом Мишей, который живет, кстати, тоже в Кемерове, произошла абсолютно такая же история — у него тоже сломался кран в кухне. Миша вызвал сантехника, но тот заявился только на четвертый день, и кемеровский брат Миша в точности, как Игорь, не туда его послал, и из-за этого тоже стряслись большие неприятности — брат Миша долго лежал в челюстно-лицевой палате хирургического отделения. Но все кончилось хорошо — кран все-таки починили, а швов на скуле уже почти не видно. Так что и у Игоря наверняка все обойдется. А теперь он, Коконов, приносит извинения, поскольку у него давление и он вынужден рано ложиться спать, но очень рекомендует молодым людям посмотреть по цветному телевидению программу «В мире животных».

Телевизор работал прекрасно, Игорь и дочь Коконова сидели в разноцветной полутьме, дочь советовала Игорю отпустить волосы подлиннее, а стричься только в «Чародейке» и водила при этом прохладными нежными пальцами по Игоревой шее, обозначая докуда отпускать. Игорь обещал…

Утром на работе Игорь почувствовал, что с нетерпением ждет вечера, чтобы опять куда-то ехать и неторопливо пить вино с добрыми, благожелательными людьми, изливать перед ними душу и купаться в их утешениях.

К счастью, его мама не сидела сложа руки. Надежда Григорьевна позвонила Игорю на работу и сообщила, что дело, считай, сделано. Огромная удача: мама сумела выйти на портниху Арташевской, жены начальника главка. Портниха обещала замолвить словечко. Поэтому необходимо сегодня же поехать к ней и рассказать подробно, чтобы она знала, о чем говорить с Арташевской.

После работы Игорь купил портвейн, торт и поехал к портнихе.

Анна Вячеславовна и ее супруг Василий Васильевич жили в получасе автобусной езды от последней станции метро, в облезлом пятиэтажном доме близ насыпи окружной железной дороги. Они очень обрадовались приходу Игоря — в старости приятно чувствовать, что ты еще кому-то нужен. Особенно рассуетился Василь Василич, старичок-боровичок в подтяжках. Его яростные синие глаза, не обесцвеченные старостью, пылали энтузиазмом. Он говорил напористо и много, руку пожал железно, и чувствовалось, что тело сохранил литое, непроминаемое.

— А-а-а, давай-давай, заходи, молодец! Я специально купил селедочку и что к ней следовает. А портвей свой отставь. Для серьезного разговора он не годится. Анюта, ставь картошку на газ!

Старик шмыгнул на кухню и вернулся оттуда, неся разделанную селедку с лучком и миску с капустой провансаль.

— Ну и чего? Ну и ничего. Как видишь — жив-здоров, чего и тебе желаю. Прошел школу жизни.

— Ну я-то в тюрьму не собираюсь, — усмехнулся Игорь.

— Не зарррекайсь, не за-ре-кайсь! — старик помахал перед носом Игоря коротким железным пальцем, лоснящимся от подсолнечного масла. — Ты допустил преступную халатность, на это имеется статья! Раньше бы тебя за такое дело мигом — куда следовает!

Потом они выпили за теперешние добрые времена, потом появилась вторая поллитровка, после нее настал черед Игорева портвейна. Потом Игорь и Василь Василич танцевали вприсядку, Анна Вячеславовна, тоже пьяненькая, махала платочком, притоптывала, воображая, небось, что плывет по кругу белой лебедью.

Потом Игорь брел под черным небом по ночному пустынному микрорайону, перебегал какую-то улицу, надеясь догнать одинокий троллейбус. И тут рычащим дьяволом из-за поворота вывернулся таксомотор и с жуткой силой наподдал Игорю в бедро, и он куда-то летел по воздуху, как во сне…

Очнулся он в больнице, весь загипсованный, зашитый, несчастный. Рядом сидела заплаканная Надежда Григорьевна в сером оренбургском платке на плечах. И волосы у нее были серые и лицо тоже.

Когда через полгода Игорь пришел на работу, все спрашивали о его здоровье, жалели. Арташевский перешел с повышением в другое министерство. О кране никто не вспоминал, словно и не было той истории.

Так что, друзья мои, если у вас стрясется на службе беда, обязательно консультируйтесь с максимально широким кругом людей. Это приятно, интересно и в конечном итоге полезно, как вы только что могли убедиться.

Филя Карданахов лепил на дому образ загнанной собаки. Он начинал лепить этот образ, едва переступив порог родной квартиры.

Подгибая ноги в коленях, словно под тяжестью пятипудового мешка, изнуренно приспустив веки, он хрипел в прихожей:

 — Устал как собака…

Жена его, Лидия Петровна, искренне верила, что ее обычная замотанность не идет ни в какое сравнение с большой усталостью мужа. Она жалела своего Филю, бросалась помогать ему снимать плащ, целовала, приговаривая:

— Иди, милый, ужинать. И сразу ляжешь…

При этом частенько обнаруживалось, что от Фили крепко попахивало спиртным. Но он и не думал этого скрывать.

— Чуешь? — говорил он и нагло дышал прямо в лицо Лидии Петровне. — Опять заставили пить, интеллигенты.

Интеллигентами он называл начальника ремстройтреста Белова и его зама Соловьева.

— Да что ж они с тобой делают, Филя, — возмущалась Лидия Петровна, накладывая со сковороды на тарелку котлеты с вермишелью. — У тебя же почки, разве они не знают?!

— Да, они пожалеют, — с едкой интонацией говорил Филя и качал головой. — Французская делегация, понимаешь, пожаловала. Ну, мои интеллигенты сразу: «Товарищ Карданахов, тащи их в ресторан и представительствуй!» Я говорю: «Товарищ Белов, помилосердствуйте, у меня еще после голландцев почка ноет. Я сегодня гусь, категорически!» «Гусь» на нашем шифре значит «не пью», а кто пьет — тот свинья, гусь свинье не товарищ, понимаешь? «Нет, все равно иди в ресторан, покажи этим фирмачам наше гостеприимство, лучше тебя никто не может». Ну просто собачья жизнь какая-то!

В действительности со времен создания ремстройтреста туда не ступала нога француза, американца, итальянца, мальгаша и вообще представителя какого-либо зарубежного народа — большого или малого. Манеру томно жаловаться на «фирмачей, которые идут косяком», Филимон взял от своего приятеля Вадима, товароведа из «Экспортигрушки», с которым они по субботам ходили париться в финскую.

Деньги на выпивку Филимон вымогал у прорабов на стройках. Ощутив сосущий позыв, он говорил себе: «Пойду-ка я попью из крана». И отправлялся на стройку цепляться к крановщикам.

Там, злобно кривя рот, Филимон угрожал немедленно опечатать кран за какое-нибудь чепуховое нарушение инструкции. Поскольку остановка крана означала бы срыв графика и потерю прогрессивки, прораб приглашал Филю в свой вагончик и вручал ему десятку бог знает из каких фондов.

В пятницу вечером Филя приволокся домой в одиннадцатом часу и, едва ворочая языком, простонал в передней:

— Ну денек сегодня выдался, врагу не пожелаешь. Как собаку замотали, ну как собаку…

Он действительно сегодня намаялся. Хмель прошел, и во рту горчило. Есть ему совершенно не хотелось, но, чтобы не оби