Читаем Об истине онлайн бесплатно

Не так давно я опубликовал эссе, посвященное брехне (bullshit) и озаглавленное «К вопросу о брехне»[1]. В том эссе я предложил предварительный анализ понятия брехни: иначе говоря, я определил условия, которые считаю необходимыми и достаточными для правильного применения этого понятия. Мой тезис заключался в том, что брехуны, хотя они и пытаются создать впечатление, будто они просто сообщают нам информацию, никоим образом этого не делают. Наоборот, и это самое главное, они являются притворщиками и пустомелями, которые пытаются с помощью того, что они говорят, манипулировать мнениями и установками тех, к кому обращаются. Поэтому они заботятся прежде всего об эффективности того, что они говорят, для подобного манипулирования. Соответственно, они более или менее равнодушны к тому, является ли то, что они говорят, истинным или ложным.

В той книге я затронул также и ряд других вопросов. Я рассмотрел одно принципиально важное, но до конца не исследованное, различие между брехней и ложью. Я выдвинул несколько предварительных соображений относительно того, как можно объяснить чрезвычайную распространенность и живучесть брехни в нашей культуре. Я также утверждал, что брехня представляет собой гораздо более коварную угрозу цивилизованному образу жизни, чем ложь.

В то время мне казалось, что этого достаточно. Однако позже я понял, что в своей книге я вообще не уделил внимания проблеме, к которой, вне всяких сомнений, должно обращаться любое адекватное рассмотрение брехни. Я исходил из следующей важной предпосылки, которую, как я наивно полагал, разделяет большинство моих читателей, а именно: что равнодушие к истине является чем-то нежелательным и предосудительным и что брехню поэтому следует избегать и порицать. Но я совершенно пренебрег тем, чтобы предложить хоть сколько-нибудь внятное и убедительное объяснение того – на самом деле я вообще не предложил никаких объяснений, – почему истина действительно так важна для нас или почему мы должны особенно заботиться о ней.

Иными словами, я не объяснил, почему равнодушие к истине, которое, как я утверждал, характеризует брехню, является чем-то плохим. Разумеется, большинство людей осознает и более или менее готово признать, что истина имеет большое значение. С другой стороны, мало кто готов предложить внятное объяснение того, что делает истину такой важной.

Все мы знаем, что наше общество постоянно получает большие дозы брехни, лжи и других видов искажения и обмана – иногда намеренные, иногда просто случайные. Очевидно, однако, что это бремя, по крайней мере на сегодняшний день, каким-то образом пока еще не нанесло серьезного ущерба нашей цивилизации. Кто-то, возможно, с готовностью заявит, что это как раз и говорит о том, что истина в конечном счете не так уж и важна и что у нас нет каких-то особых причин так уж заботиться о ней. На мой взгляд, это было бы прискорбной ошибкой. Соответственно, я предлагаю здесь – в качестве своего рода продолжения «К вопросу о брехне» или в качестве такого исследования, для которого та работа могла бы послужить пролегоменом, – рассмотреть то практическое и теоретическое значение, которое истина имеет независимо от того, действуем ли мы обычно так, как если бы признавали это, или нет.

Мой редактор (неповторимый и незаменимый Джордж Андреу) обратил мое внимание на один довольно парадоксальный факт, который заключается в том, что хотя все готовы признать, что вокруг нас полно брехни, есть тем не менее немало и тех, кто упрямо отказывается признавать, что вообще может существовать такая вещь – хотя бы в принципе, – как истина. В своем рассуждении, однако, я даже не буду пытаться – по крайней мере с помощью прямо выдвинутого аргумента или анализа – раз и навсегда разрешить все запутанные споры между теми, кто принимает как данное важное различие между истинным и ложным, и теми, кто открыто заявляет (неважно, правы ли они в этом и возможно ли, чтобы они были правы), что отказываются признавать это различие обоснованным или что оно вообще соответствует какой-либо объективной реальности. Этот спор судя по всему вряд ли когда-либо будет окончательно разрешен, да это и не имеет отношения к делу.

Как бы то ни было, даже те, кто открыто отрицает обоснованность и объективную реальность различия между истинным и ложным, продолжают без какого-либо смущения настаивать на том, что это отрицание и есть та позиция, которой они действительно придерживаются. Утверждение, что они отрицают различие между истинным и ложным, является, как они заявляют, безусловно истинным утверждением об их убеждениях, а вовсе не ложным. Такая, на первый взгляд, непоследовательность в выражении собственной позиции оставляет не до конца проясненным, как именно следует понимать то, что они собираются отрицать. Это также заставляет сомневаться в том, насколько серьезно нам следует относиться к их утверждению, что не существует объективно значимого или полезного различия между истинным и ложным.

Я также постараюсь избежать тех невероятных сложностей, с которыми сталкивается любая добросовестная попытка определить понятия истины и лжи, поскольку это, вероятно, было бы еще одной неподъемной и отвлекающей нас от дела задачей. Поэтому я буду просто считать само собой разумеющимся более или менее общепринятое и обычное употребление этих понятий. Мы все знаем, что значит говорить правду о тех вещах, о которых мы можем с уверенностью судить, например о своем имени или адресе. Более того, мы одинаково ясно осознаем, что значит делать ложные заявления о подобных вещах. Мы очень хорошо знаем, как лгать о них.

Соответственно, я буду считать, что мои читатели хорошо знакомы с этим незатейливым и философски невинным пониманием разницы между истинным и ложным. Возможно, они не смогут определить эти понятия предельно точно и формально строго. Однако я буду считать, что они более или менее осмысленно и уверенно пользуются ими.

И еще кое-что. Мое рассуждение будет касаться исключительно ценности и важности истины, а вовсе не ценности и важности наших попыток найти ее или нашего опыта в этом поиске. Признание неопровержимости доказательства некоего утверждения, а также того, что более не может быть никаких сомнений в его истинности, часто приносит чувство удовлетворения от полной завершенности и успеха; и иногда такое признание может быть даже очень волнующим. Строгое доказательство полностью устраняет любые разумные сомнения относительно истинности утверждения; поэтому любое сопротивление принятию этого утверждения естественным образом улетучивается. Это дает нам чувство свободы и новизны. Мы чувствуем себя свободными от тревог и оков сомнения, перестав волноваться относительно того, чему можно доверять. Мы становимся более спокойными и в конечном итоге расслабленными и уверенными в себе.

Опыт такого рода более или менее знаком исследователям и ученым. Но он известен и многим простым людям, которые достаточно часто сталкиваются с ним в своих обычных делах. Многие люди впервые узнают о нем в школе на уроках геометрии, где им дают возможность оценить безупречное доказательство одной из теорем Евклида и тем самым ясно и отчетливо понять, что теорема была окончательно доказана.

Несмотря на относительно широкую распространенность такого опыта и несмотря на безусловный интерес и ценность, который он представляет, я больше не буду к нему возвращаться. Как я уже сказал, мое внимание сосредоточится исключительно на ценности и важности для нас истины. Я не буду касаться ценности и важности нашего опыта в установлении истины или в попытках обнаружить ее. Моей темой станет не сам процесс исследования или обстоятельства его успешного завершения, а его цель.

После всех этих предварительных замечаний и оговорок давайте начнем. Является ли истина тем, о чем мы действительно заботимся и о чем нам следует заботиться? Или любовь к истине, как утверждают многие выдающиеся мыслители и писатели, есть не что иное, как еще один пример брехни?

Когда я пытаюсь понять, почему истина так важна для нас, мне в голову сразу приходит мысль, которая может показаться совершенно банальной, но тем не менее она вполне уместна. Это мысль о том, что истина часто обладает значительной практической полезностью. И общество, которое стремится быть хотя бы минимально функциональным, должно, как мне кажется, здраво оценивать бесконечное многообразие той пользы, которую несет с собой истина. В конечном счете, как может общество, которое не слишком заботится об истине, выносить достаточно хорошо взвешенные суждения и решения относительно наиболее насущных проблем в своих общественных делах? Как могло бы оно процветать, или даже выживать, не обладая достаточными знаниями о значимых фактах, чтобы успешно воплощать свои замыслы, а также предусмотрительно и эффективно справляться со своими проблемами?

Но еще более очевидным мне кажется то, что чем более развита цивилизация, тем в большей степени она зависит от сознательного уважения к честности и ясности в передаче фактов, а также от нашей неустанной заботы о точности в установлении фактов. Очевидно, что естественные и социальные науки, а также дела государственные и общественные, могут процветать только при неустанном поддержании таких уважения и заботы. Но то же самое можно сказать об искусстве и ремеслах.

Мы живем во времена, когда, как это ни странно, многие образованные люди полагают, что истина не заслуживает какого-то особого уважения. Известно, например, что высокомерное отношение к истине более или менее распространено в среде публицистов и политиков, отдельные представители которых особенно хороши в том, что касается брехни, лжи и прочих видов обмана и мошенничества. Но в этом нет ничего нового, мы уже привыкли к этому.

Однако совсем недавно подобное отношение к истине – или даже его более радикальная версия – на удивление широко распространилось даже среди тех, кого, возможно, совершенно наивно, считали наиболее надежными в этом отношении. Множество беззастенчивых скептиков и циников относительно важности истины (или, например, относительно важности общепризнанного осуждения плагиата) были вдруг обнаружены среди наиболее продаваемых и отмеченных наградами авторов, среди обозревателей ведущих газет, а также среди и поныне уважаемых историков, биографов, мемуаристов, теоретиков литературы, романистов и даже среди философов, т. е. среди тех, о ком с полным основанием можно было бы сказать, что уж им-то лучше знать.

Эти циничные антагонисты здравого смысла, представители одного из ярких подвидов, которые называют себя постмодернистами, воинственно и самодовольно отрицают, что истина обладает хоть какой-то объективной реальностью. Но они идут еще дальше и отрицают, что истина вообще заслуживает какого-либо обязательного уважения и защиты. Более того, они решительно отвергают предположение, которое не только является основополагающим для ответственного исследования и мышления, но и кажется на первый взгляд совершенно невинным: предположение, что «факты как таковые» является полезным понятием или что оно по крайней мере обладает понятным смыслом. Что касается обязательств относительно уважения и почтительного отношения к фактам и истине, то постмодернисты считают, что брать на себя эти обязательства или нет – это в конечном счете личное дело каждого. Все зависит от того, говорят они, как вы смотрите на вещи.

Излишне напоминать, что все мы довольно часто осознанно и уверенно характеризуем одни утверждения как истинные, а другие как ложные. Постмодернистов, однако, не смущает повсеместная распространенность этой практики. Что еще более удивительно, так это то, что их не смущают даже зачастую ценные результаты и последствия такой практики. Причина такого непреодолимого упрямства заключается в том, что, по мысли постмодернистов, различия, которые мы проводим между истинным и ложным, в конце концов всегда зависят лишь от одной неоспоримо объективной и авторитетной точки зрения – нашей собственной. Или, согласно другому варианту той же доктрины, тон задают не столько даже индивидуальные точки зрения, сколько те ограничения, которые налагают на нас жесткие экономические и политические реалии или подспудно направляющие нас привычки и обычаи нашего общества. Суть позиции постмодернистов заключается в следующем: то, что человек считает истинным, сводится только к его личной точке зрения, либо зависит от того, что он вынужден считать истинным под давлением сложно устроенного и неизбежного социального влияния.

Все это поражает меня не столько как слишком поверхностная, сколько как довольно бестолковая точка зрения. Не подлежит сомнению, конечно, что (независимо от того, что могут говорить об этом постмодернисты или кто-то еще) инженеры и архитекторы, например, должны стремиться – и иногда им это удается – к достижению подлинной объективности. Многие из них достаточно квалифицированны в том, что касается трезвой оценки препятствий, с которыми может столкнуться реализация их планов, и тех ресурсов, которые доступны им для того, чтобы преодолеть эти препятствия. Тщательно выполненные измерения, будучи чрезвычайно важными для их проектов и конструкций, в принципе невозможно рассматривать как подверженные неожиданным переменам и бездумным капризам, которые неизбежны в случае зависимости от чьей-либо точки зрения. И настолько же неправдоподобно полагать, что эти измерения зависят от зачастую произвольных и необоснованных требований социальной дисциплины и табу. Очевидно, что они должны быть точными, но одной точности при этом недостаточно. Измерения должны быть стабильными при любых условиях и не зависящими от точки зрения того, кто их выполняет. Наконец, они должны быть правильными.