Читаем О нас троих онлайн бесплатно

С Мизией Мистрани я познакомился 12 февраля 1978 года. Утром я защищал диплом по истории — темой его был Четвертый крестовый поход — и чуть не поругался с комиссией, недовольной полемическим характером моей работы и горячностью, с которой я отстаивал свою точку зрения, но все-таки мне поставили сто десять баллов, правда, без отличия, хотя я трудился целый год и, перерыв кучу источников, написал двести пятьдесят довольно вдохновенных страниц. Председатель сказал мне своим бесцветным голосом: «Историю надо воспринимать в перспективе.О событиях семисотлетней давности нельзя говорить так, будто они имели место вчера и вы были их непосредственным участником. Вы совершенно лишены умения сдерживать эмоции, абстрагироваться и беспристрастно оценивать факты». В этом он был прав: с моими несдержанностью, злостью, страхами, необъективностью нелегко возвращаться в прошлое, а тем более относиться к нему объективно.

Нечто похожее произошло несколькими неделями ранее с моим лучшим другом Марко Траверси: его дипломная работа о Христофоре Колумбе и уничтожении коренного населения Америки вызвала жаркую дискуссию, но, не желая, в отличие от меня, отступать под яростным напором комиссии, он послал ее в полном составе ко всем чертям и отказался от диплома об окончании университета. Я жалел, что в трудную минуту не проявил такой же стойкости, а предпочел порадовать маму с бабушкой, как пай-мальчик, пусть немного наивный и импульсивный, и вернулся домой с дипломом в кармане вместо того, чтобы отстаивать до последнего свою точку зрения. Поэтому вечером после защиты я не стал звонить Марко, как собирался, но и сидеть дома с таким настроением тоже не хотелось, так что я отправился один в бар в латиноамериканском стиле, теперь на его месте открыли псевдоанглийский паб, а тогда там было полно дыма и гремела музыка, влага от разгоряченных тел конденсировалась на низком потолке и капала на головы людей, что не мешало им разговаривать, пить и танцевать на голом бетонном полу. Я сидел рядом с молчаливыми, не особо общительными парнями, с которыми был едва знаком, пил пиво, прислонясь спиной к стене, паршивые динамики чуть не лопались от однообразного ритма сальсы, и тут я увидел ее — удивительную блондинку, — девушка пришла с друзьями, и теперь они, объясняясь взглядами и знаками, направлялись к столику, где еще оставались свободные места.

Не заметить ее было трудно, какой бы густой дым ни стоял в воздухе, как бы ни мешал бьющий по барабанным перепонкам вибрирующий грохот: она словно светилась изнутри, двигалась легко и непринужденно, я смотрел на ее живое, внимательное лицо, которое она поворачивала то к одному из приятелей, то к другому, слушала, отвечала и улыбалась так искренне, что у меня замирало сердце. Эта девушка излучала какой-то особенный свет, казалось, он передавался, подобно электричеству, ее спутникам и через заполненное людьми пространство доходил до меня, который поглядывал на нее, сидя у противоположной стены. В битком набитом подвальчике она привлекала не только мое внимание, и тем острее я ощущал необходимость в ней, потребность в ее присутствии и с горечью осознавал ограниченность своих возможностей.

Но за весь вечер я так и не сумел придумать благовидный предлог, чтобы подойти к ней и заговорить, даже просто приблизиться хоть на несколько шагов; я несколько раз прокрутил в уме, как кадры на монтажном столе, десятки жестов и фраз и перемотал пленку обратно, к отправной точке, холодея от ужаса при одной мысли, что такое вообще могло прийти мне в голову. Единственное, что мне удалось сделать, это выпить еще пива и продолжить наблюдать за ней издалека, подмечая все нюансы ее общения с друзьями и пытаясь понять, нет ли у нее с кем-нибудь из них особых отношений. Я решил, что нет, хотя она явно была в центре внимания мужской части компании, а парень с густой шевелюрой при каждом удобном случае порывался взять ее за руку или сказать что-то на ухо; девушка выглядела чересчур свободной и веселой, а значит вряд ли была связана узами брака или серьезными отношениями с кем бы то ни было.

Около часа ночи вся компания встала из-за стола, она пошла к выходу все той же легкой походкой; подвал, набитый битком, кричащий, громыхающий, потерял для меня всякую привлекательность. Я остался сидеть у стены, продолжая держать в руке кружку пива и ясно осознавая, что, несмотря на окончание университета, в моей жизни ничего не изменилось. Во рту пересохло, какие-то избитые фразы вертелись у меня на языке, сердце окаменело; взрывы смеха, гул голосов, одинаковые выражения лиц, все вокруг стало мне отвратительно, оставаться здесь я больше не мог.

Ни с кем не попрощавшись, я пошел к выходу неуверенной вихляющей походкой, особенно нелепой из-за громоздкого, как одеяло, перуанского пончо из шерсти ламы. Примитивный жизнерадостный рисунок странно выглядел в городе, пропитанном сыростью; стоя посреди безлюдной улицы, я огляделся и увидел, как метрах в пятидесяти от меня та самая белокурая девушка пытается выбраться из стоящей у тротуара машины, но не может, потому что кто-то тянет ее обратно. На таком расстоянии я мог разглядеть только светлые волосы в тусклом свете фонаря, когда она на мгновение показывалась в проеме дверцы и тут же исчезала внутри, но у меня не было и тени сомнения, что это именно она.

Среагировал я мгновенно: кровь вскипела, забурлила, ударила в голову, отозвавшись ослепительной вспышкой, и я побежал к машине, шлепая ботинками по мокрому асфальту. В голове крутились слова из латиноамериканской песни, которую я только что слышал в баре, но в два с половиной раза быстрее, чем в оригинале: и я тоже, все ускоряясь, несся вниз по пустынной улице и ни о чем не думал.

Я уже поравнялся с машиной, как вдруг на меня нахлынули сомнения, и я встал как вкопанный: застыл возле дверцы, испугавшись, что буду выглядеть полным психом, когда вмешаюсь в ссору двух влюбленных. Но дверь была приоткрыта, девушка рвалась наружу, а парень упорно тянул ее обратно; все это напоминало борьбу кетч.

Я распахнул дверцу и заглянул внутрь, девушка удивленно взглянула на меня; я так и не решил, правильно ли поступаю, но мне уже было все равно, сейчас для меня главное был этот парень, который еще десять минут назад — сама любезность — сидел рядом с ней за столиком, а теперь же вцепился в нее, будто хищник, и тащил жертву к себе в логово. Он неприязненно смотрел на меня снизу вверх из-под закрывающий лоб челки, и нос у него был короткий, маленький, с раздувающимися ноздрями.

— Все в порядке? — взволнованно спросил я блондинку, с трудом переводя дыхание.

Она не ответила и посмотрела на меня скорее вопросительно, чем умоляюще.

Я перевел взгляд на парня, который продолжал держать ее, и повторил, уже обращаясь к нему:

— Все в порядке?

Он молчал и только тупо смотрел на меня остановившимся взглядом, я залез поглубже в машину и хлопнул его по плечу:

— У вас все в порядке?

Парень еще больше помрачнел, его перекосило от злобы:

— А это что еще за придурок?

Он переводил взгляд с девушки на меня и обратно и все равно не отпускал ее, я чувствовал, как нарастает в нем глухое раздражение, словно медленно сжимается пружина, которая вот-вот распрямится.

Я уже чуть ли не по пояс залез в машину, где сидели два совершенно незнакомых мне человека, и зачем-то пытался вмешаться в их ссору, которая на самом деле совершенно меня не касалась, но в тот момент я воспринимал это как дело своей жизни, и эти двое казались мне чуть ли не родными, я узнавал их взгляды, движения, на самом деле совершенно мне незнакомые. Я чуть сильнее ударил парня по плечу:

— Так в чем дело? Чего ты в нее вцепился?

— А ты, мать твою, здесь при чем? — возмутился парень, соображал он крайне медленно.

— Ты хотела выйти, да? — спросил я ее. — Хотела выйти, а он тебе мешал?

Она по-прежнему пристально смотрела на меня, казалось, что я так и не дождусь от нее ответа и мы втроем навечно останемся в этой машине: он, намертво вцепившийся в нее, как огромный паук, она, светлая и трепетная, какой, как мне казалось, не раз являлась мне в сновидениях, и я, нависший над ними — голова в салоне, ноги снаружи.

— Да, я хотела выйти, — наконец ответила белокурая девушка.

Меня совершенно сразил тембр ее голоса, похожий на чуть шершавый бархат. Сердце забилось так сильно, что я невольно дернулся и ударился головой о потолок салона, после чего рванулся вперед, схватил девушку и потянул на себя. Парень для большей надежности вцепился ей в куртку, я тянул в противоположную сторону; ей удалось высунуть наружу одну ногу, я дернул что есть силы, парень разжал руки, и мы чуть не упали на тротуар.

В болезненно-тусклом свете фонаря мы посмотрели друг на друга со слабым подобием улыбки, неуверенной и совершенно неуместной. Мне хотелось и смеяться, и плакать, я думал, что, может, надо представиться, или попросить объяснений, или сказать что-то ободряющее, или взять ее за руку и поскорее отвести в безопасное место.

Вместо этого я стоял на месте и молчал, глядя на нее, парень тем временем выбрался наружу и обошел машину, он оказался гораздо крупнее, чем мне показалось сначала; он бросился на меня и вцепился обеими руками в перуанское пончо. Я попытался вырваться, но ничего не вышло; тяжело сопя прямо мне в лицо, он впился пальцами мне в горло и перекрыл кислород; я был совершенно не готов к такому обороту дела, ведь мне казалось, что правда на моей стороне. От растерянности я так и стоял столбом, пока он все сильнее и сильнее сжимал мою шею, почему-то мне и в голову не пришло перейти в контратаку или убежать, я только тщетно попытался оттолкнуть его.

Вдруг он взвыл, отпустил меня и согнулся пополам, будто хотел поднять что-то с земли; хватая ртом воздух, я с изумлением увидел, как блондинка размахнулась и еще раз пнула со всей силы парня по лодыжке точным и быстрым ударом. Тот попытался устоять на другой ноге, но потерял равновесие и, заваливаясь на бок, грохнулся на капот собственной машины. Я так и не двинулся с места: просто наблюдал за стремительно развивающимися событиями, которые явно опережали мою способность их воспринять.

Белокурая девушка потянула меня за руку: «Бежим, бежим, скорее!». Ее как подменили — от неуверенности и сомнений не осталось и следа, — и мы понеслись по улице, как на крыльях. Парень поднялся и пустился за нами вдогонку, но, видно, все же поранился и теперь ковылял кое-как, припадая на одну ногу.

— Ты на машине? — сказала девушка прямо мне в ухо, а может, мне просто так показалось: только ее голос отозвался в виске и рикошетом — во всей левой половине тела. — Так что? Ты на машине?

— Да, да, — и я махнул рукой в сторону «фиата-500» морковного цвета, стоящего в конце улицы, шагах в тридцати от нас.

До машины мы добрались бегом, я стал искать в кармане ключи и краем глаза увидел, что парень заковылял быстрее; нервно рванул на себя дверь, плюхнулся на сиденье, открыл дверь девушке и успел завести мотор, пока она садилась. Машина резко рванула с места, как раз когда парень, похожий на раненого носорога, уже настигал нас; я прибавил газу и через секунду вместе с дрожащей девушкой был уже на расстоянии десяти, двадцати, пятидесяти метров от него, в зеркале я видел его разъяренную физиономию, которая постепенно расплывалась в туманном свете уличных фонарей.

И тут я вновь почувствовал прилив злобы, она малость поутихла от неожиданности: все же, как-никак, меня чуть не задушили; я вдруг затормозил, дал задний ход и на полной скорости поехал обратно.

— Что ты делаешь? — в голосе сидящей справа девушки послышалась тревога. Но меня уже ничто не могло остановить, кровь бурлила от неудержимой жажды мести, я хотел отомстить истории за всю ее несправедливость и произвол, отомстить за жителей Константинополя, убитых крестоносцами, за бронзовых лошадей, украденных с ипподрома и перенесенных на собор Сан-Марко, [1]за мою мать, терпевшую придирки своего работодателя, когда я был еще ребенком, за отвратительные лица и имена политиков, каждый день появляющиеся на газетных страницах и экранах телевизоров, за бесцветный голос председателя комиссии на защите диплома, за безжалостное уродство улиц вокруг нас.

Утопив в пол педаль акселератора, я доехал задним ходом до отставшего противника, опустил стекло и заорал:

— И у тебя, дурья башка, еще хватает смелости гнаться за нами? Осмелел, почувствовав себя оскорбленным, и захотел поквитаться? Вонючка, вот кто ты, сучий потрох, помесь быка с бородавочником, помойка ходячая! У тебя же на лбу написано: полный идиот!

Я использовал свой голос-мегафон на полную катушку, и тот, кто никогда его не слышал, даже представить себе не мог, каким громким он был: я ощущал разливающуюся в воздухе звуковую волну. Парень отступил на шаг, и на его тупом лице типичного маменькиного сынка отразился если не страх, то по крайней мере замешательство. Сидящая рядом девушка тоже выглядела испуганной, она смотрела на меня так, будто неожиданно обнаружила, что рядом с ней какая-то неведомая человеческая особь; да я и сам вдруг испугался и подумал: хорошо бы как-то успокоить ее. «Осторожно!» — внезапно вскрикнула она, и я почувствовал, как парень всей своей тяжестью навалился на боковую дверцу моей машины, после чего просунул руку в открытое окно и попытался схватить меня за плечо растопыренными пальцами.

Но я уже давно стал одним целым со своим «пятисотым», эдакое животное на колесах: устраивал слалом в потоке машин, заезжал на тротуары и съезжал с них, проскальзывал под самым носом у регулировщиков, прежде чем они успевали засечь мой номерной знак, нырял вперед, назад, вбок лучше любого баскетболиста. Думаю, что обычно, сидя за рулем, я представлял собой странное зрелище: зимой, в холод, я сгибался в три погибели, а летом высовывал голову наружу, откинув верх: моя машина была рассчитана на людей ростом не выше метра шестидесяти. Я еще подал назад, дождался, чтобы его пятерня целиком оказалась внутри, потом резко затормозил и как можно быстрее поднял стекло левой рукой. Когда до него дошло, что я делаю, он попытался убрать руку, но было слишком поздно, его пальцы зажало между стеклом и металлической рамой, я переключился на первую скорость, отпустил сцепление и дал полный газ. Парень заорал, — удивительно, но его голос по громкости не уступал моему, — два-три метра я тащил эту сопротивляющуюся тушу за собой, пока он не выдернул пальцы из ловушки, за что поплатился содранной кожей и разбитыми костяшками. Девушка вскрикнула от ужаса.

— Все, все, успокойся, — сказал я; переключил скорость на вторую, доехал до конца улицы и, даже не притормозив, вписался в поворот, так что маленький двухцилиндровый мотор ревел подобно взлетающему аэроплану.