Читаем Новый старый 1978-й (СИ) онлайн бесплатно

Я не хотел открывать глаза и просыпаться. Но утренний свет, проникая сквозь веки, будил мозг. Сам мозг как-будто плавал в каком-то киселе сознания, которое начинало осознавать себя человеком. Что касается тела, то оно категорически не хотело очеловечиваться, тело хотело валяться в постели и наслаждаться бездельем. Чтобы понять, что я уже человек, пришлось открыть один свой глаз.

Этот один глаз увидел странную картину, которая была только в моей юности. Это была моя комната в московской трехкомнатной квартире, в которой все вещи мне были до боли знакомы. Вот кресло-кровать, на котором я лежу. Его привезли мои родители в 1977 году из Финляндии. Оно раскладывалось прямо на полу. В нем был удобный закрывающийся мягкой крышкой ящик для белья. Я помню, что мы выкинули это раскладывающееся кресло году в 85-ом.

Стоп. Как это может быть, если я его выбросил в 1985 году, то лежать в 2020 я на нем просто не могу. Как сказал один умный человек: «Даже если вас сожрали — у вас все равно есть два выхода…» Меня пока никто не жрал, но рассмотреть ситуацию с этой точки зрения придётся. Первый выход: закрыть глаза и снова открыть. Если ничего не изменится, значит это не сон. Закрыл — открыл. Да, как у Алладина: «Когда принцесса видит сон про не сон, ей кажется, что сон не сон про сон, а думает что сон про не сон.». Короче, я понял, что это не сон про сон.

Выход два: я это я, только на 40 лет моложе. Тело ощущало себя человеком явно юношеского возраста. Судя по рукам, которые лежали поверх одеяла, это руки не пенсионера. Резко вскочив, я подбежал к окну. За окном явно не 2020-й. Выручает настенный календарь “SOVEXPORTFILM” со звёздами советского кино, с которого загадочно улыбается Маргарита Терехова и на котором снизу крупными белыми буквами на чёрном фоне написано «МАРТ 1978». Вот и мартовская принцесса для меня, Алладина.

Выругался, правда не матом, а словами из рекламы 90-х: «Ну вот я и в Хопре». Да уж, это уже не «Хопёр», и даже не «инвест», а это полное попадалово. Вот-вот, только вчера, сорок лет вперёд, читал про писателя Карпова, который попал в 1971 год, а теперь сам, как этот Карпов, попал, только в в 1978-й. Карпову было хорошо — он в своём теле попал, а потом помолодел до 25. А я попал в себя, 15-летнего (без одного месяца).

Но, если подумать, то мне тоже неплохо. У меня есть знания на 40 лет вперёд. Помимо знания английского языка, я хорошо владею ещё и французским языком. В МГИМО, который я закончу в 1985 году, вдалбливали языки на совесть, по три языковые пары в день. А английским я продолжал заниматься и с внуком. У него школа с углубленным изучением английского языка. Там шесть часов английского в неделю, да и изучать его начали со второго класса. А здесь, в средней советской школе, английский начинают учить с пятого класса и только по два часа в неделю.

У меня также есть огромный жизненный опыт, который «сын ошибок трудных». Теперь я знаю, где эти ошибки будут совершены и как их избежать. Я умею общаться с людьми и обрастать нужными связями. Все это повышает мои шансы на успех в несколько раз.

Встал ещё вопрос — как и зачем я сюда попал. Видимо, это проделки коронавируса. Я ни разу не вирусолог, поэтому точно утверждать ничего не могу. Когда/если вернусь — разберусь. А зачем попал — «будем посмотреть». Прошлую/ будущую жизнь чуть подкорректирую, а может и не чуть. Как сказал Иван Васильевич, который меняет профессию: «Эх, Марфуша, нам ли быть в печали?» Меня, правда, Андреем зовут и без всяких уменьшительно-ласкательных, так как давно привык к отчеству. Я, конечно, не Андрей Еремеевич и не Андрей Елисеевич, но Юрьевич тоже звучит достойно. Но об Юрьевиче придётся забыть — не положено теперь по статусу.

Ладно, на будильнике уже 8.30. Хорошо не в школу. Здесь у меня весенние каникулы, а там у внука тоже каникулы, только из-за коронавируса. И вот ведь какое совпадение — внук заканчивает восьмой класс, а я, его дедушка, тоже заканчиваю восьмой класс. Кому рассказать — не поверит и, как того Ивана Васильевича завяжут, в смирительную рубашку, а потом, как Шурика, в палату к Наполеону подселят.

Да, вот что юный организм вытворяет. В том, моем возрасте, я бы ударился в меланхолию и самокопание. А здесь молодое тело грустить не умеет, ну если только чуть-чуть и недолго. Зачем грустить? Теперь молодость знает и старость может, без «если бы». Кто говорил, что история не терпит сослагательного наклонения? Вот оно я, живое сослагательное наклонение и теперь история будет меня терпеть, я очень на это надеюсь.

Так, а чем это там с кухни таким вкусненьким пахнет? Судя по запаху, это моя бабушка печёт сырники для любимого и единственного внука (две внучки не в счёт), то есть меня. Пойду крикну бабушке с добрым утром и примусь за утренний туалет, который не «типа сортир», а типа комплекс гигиенических процедур, совершаемый после окончания сна.

В ванной я увидел в зеркале то лицо, которое, мне казалось, я носил всю жизнь. Но это только казалось, потому что лицо в 60 и лицо в 15 — это, как говорят в Одессе «две большие разницы. В памяти у мужчины всегда его лицо в 15–20 лет. В 60 всегда хочется увидеть в зеркале своё лицо в 15, но это уже невозможно. А вот сейчас в зеркале я вижу то, о чем мечтал последние 35 лет.

И эта фантастическая мечта сбылась. Нет морщинистого лица с уставшими глазами, а есть молодая нахальная мордаха с наглыми глазами. Нет седины и залысин, а есть лохматая шевелюра с длинными волосами а ля Битлз 70-х. Прав был Дима Билан, что «невозможное возможно».

Теперь на кухню. Первая проверка меня старого в этом молодом теле. Мой внутренний возраст почти идентичен возрасту моей бабушки. Только от осознания этого крыша куда-то едет. Держим крышу и целуем бабушку.

— Пахнет очень вкусно.

— Садись, я сейчас положу тебе сырников.

— Спасибо, бабуль. Сметаны не надо, сырники и без сметаны вкусные.

— Что будешь делать сегодня? — спрашивает она меня, накладывая горку румяных кругляшей.

— Позвоню Димке, сходим в кино. В «Витязе» «Принцип домино» идёт. Сегодня суббота, думаю он не откажется. Потом планирую позаниматься с гитарой.

— Какой-то ты сегодня не такой, — говорит бабушка, внимательно глядя на меня сквозь очки.

Хочется ей сказать, что мне уже давно не пятнадцать и скоро на пенсию, но вовремя спохватываюсь.

— Видимо взрослею, — говорю я, запивая сырники чаем. — Скоро пятнадцать, пора думать о женитьбе.

— Какая женитьба? Мал ещё. Вот сначала закончи школу, потом институт. А потом можешь жениться.

На том и порешили. Сказав спасибо за вкусный завтрак, я пошёл к себе в комнату. Надо было обдумать, что делать дальше. Первый экзамен я прошёл, правда, чуть не спалился. Бабушки — они такие, «они сердцем видят». О, вспомнил! Недавно в Москве и Одессе Станислав Говорухин провёл кинопробы для своего фильма «Место встречи изменить нельзя». Вот там Армен Джигарханян и скажет: "Бабу не проведешь, она сердцем видит!"

А вот теперь не уверен, звонить Димке или нет. Ведь он сразу просечёт, что я какой-то необычный. А, вспомнил, мы его все Димоном зовём. Память начинает восстанавливаться. Скорее не восстанавливаться, а дополняться. Я же память не терял. У меня как-бы две информационных блока: старый и новый. Они начинают проникать друг в друга и происходит диффузия. Образуется единая общая память. Пока основная работа ложится на ассоциативную память. Один предмет напоминает нам о другом, а этот другой о третьем. Я как-бы освобождаю свои мысли и они перемещаются от предмета к предмету по цепочке умственных ассоциаций. Например, несколько музыкальных тактов могут вызвать у меня целую гамму чувственных воспоминаний. Вот опять о музыке вспомнил. Решаю так: иду гулять один, набираюсь ассоциаций, а потом за гитару. В памяти всплыли стихи Сергея Соколова:

А я вернул…

В моей комнате у окна стоял письменный стол с мягким качающимся-вращающимся креслом на колесиках, слева от окна стояла небольшая югославская стенка с застекленными шкафами для книг. В правом углу комнаты стояло раскладывающееся кресло-кровать. Вся правая стена была обклеена плакатами западных музыкальных групп. В центре выделялся плакат The Rolling Stones с их альбома «Black and Blue» 1976 года. Лицо Мика Джагера с этого постера было огромным. Казалось, что его голова внушает какой-то благоговейный трепет.

Под постером стояла моя гордость — подарок мне на будущее пятнадцатилетие от родителей. Это была электрогитара Gibson Flying V. 1974 года «космической» серии на подставке вишневого цвета с рычагом тремоло (вибрато, «Gibson Vibrola») и с белой пластиковой накладкой на деке. Сама гитара имела вид наконечника стрелы. Я о ней мечтал целый год и в письмах к родителям просил купить такую в качестве подарка мне на День рождения. Отец работал советником по культуре в Хельсинки. Ему как-то удалось купить подержанный вариант совсем не дорого и он переправил гитару в Москву с одним из сотрудников посольства. Футляр от гитары стоял в шкафу в гостиной.

У нас в школе был свой вокально-инструментальный ансамбль. В нем играли десятиклассники. В этом году они заканчивали школу и уже теперь администрация школы задумывалась о том, кто будет играть в следующем учебном году. Аппаратура ВИА хранилась в радиорубке на третьем этаже над актовым залом. В радиорубке была отдельная комната, стены которой были покрыты звукопоглощающими белыми плитами и в которой музыканты проводили репетиции. Там было окно и застекленная дверь, которая выходила на балкончик. С балкончика вниз на крышу перехода вела пожарная лестница. В следующем году эта радиорубка перейдёт под моё начало, так как меня выберут в школьный комитет комсомола и я буду руководить радио-пропагандистским отделом. Такое название будет придумано мной специально, чтобы поступить в МГИМО.

Так вот, я с такой гитарой становлюсь первым претендентом на участие в ансамбле. Все музыкальные инструменты, хранившиеся в радиорубке, были старыми, да и качество их оставляло желать лучшего. Наш совковый дизайн плюс совковое качество — в итоге получаем инструмент, годный только для деревенских танцулек. Через две с половиной недели в стране будем отмечать День космонавтики и гитара у меня аккурат тоже «космическая». Теперь нужна забойная песня о космосе. Мои мысли прервал телефонный звонок. По привычке поискал глазами трубку домашнего радиотелефона, но потом понял, что «здесь вам не тут». Пришлось идти в гостиную, где у нас стоял телефон на длинном шнуре, и поднял трубку.

— Алло, Смольный на проводе.

— Андрей, привет, — услышал я в трубке голос Сергея. — Как твоё ничего?

— Привет Серёга, моё ничего — хорошо. Как сам, как твой KORG 900?

— Синтезатор — зверь, — захлебываясь эмоциями, сообщил друг. — Я его полностью освоил. Но речь не о нем, а о барабанном синтезаторе. Вчера предки привезли из Японии новую драм машину. Помнишь, я тебе рассказывал?

— Помню, ты мне ещё проспекты показывал. И как?

— Это же Roland CompuRhythm CR-78. Свежак.

— Вот это да! Класс! Нам теперь вдвоём больше никто не нужен для ВИА. Нужны только песни, и я кое-что уже набросал.

— Тема какая?

— Тема очень актуальная. Двенадцатого апреля — День космонавтики. И нам, Серега, надо что-то замутить в школе, например, дискотеку. Как, «могЁм»?

— «Не могЁм, а мОгем». Давай попробуем записать что-то у меня, только свою Gibson возьми.

— Замётано. Буду после обеда, а сейчас песню доработаю. Пока!

— Пока.

Так, проколов не было. Серёга ничего не заметил. А с ритмбоксом мы многое сможем, если не всё. Я этот аппарат по прошлой жизни помню. Небольшой квадратный деревянный ящик с рядами разноцветных кнопок. Его звучание было использовали в фильме бывшего советского, а потом американского режиссера Славы Цукермана. Фильм вышел в 1983 году и назывался «Жидкое небо» (Liquid Sky). Там была песня под названием «MeandMyRhythmbox». Звуки ритмбокса для тех лет казались фантастически неземными.

Синтезатор KORG 900 PS я у Сереги видел и даже на нём играл. Теперь, с моим опытом, я сыграю круче. PS расшифровывается как Preset Synthesizer, у которого этих пресетов аж 29. Аппарат 1975 года, но стоил кучу денег. На нем можно было воспроизвести даже звуки сямисэна — трёхструнного щипкового японского музыкального инструмента. Кроме того, в синтезаторе есть функция добавления гармоник, как в электрооргане. Поскольку 900 PS — синтезатор аналоговый, то он звучит гораздо насыщенней и теплее. Отец Сереги работает во «Внешторге» большим начальником, всё время по загранкам, вот оттуда и тащит все нужное единственному отпрыску.

Самое главное в том, что теперь нам с Серегой не надо искать студии звукозаписи. На «Мелодию» даже не думаю замахиваться, нас туда не пустят, так как мы никто и звать нас никак. В Москве 78-го существуют только две относительно доступные студии звукозаписи, на которые есть шанс попасть через хороших знакомых. Это домашняя студия композитора Александра Зацепина и студия ГИТИСа. Зацепин, увлечённый радиолюбитель, свою студию собрал сам. Чтобы площадь домашней студии была большая, он обменял с доплатой две квартиры на одну 142-х метровую. Качество было лучше, чем на студии Мосфильма.

Учебная речевая студия в ГИТИСе была, можно сказать, бедненькой. Писали на двух профессиональных студийных магнитофонах венгерского производств Mechlabor STM-610. На одном писали болванку: барабан, бас и гитара. Если всё получилось, то переписывали на второй STM с наложением дудок и второй гитары. Микширование происходило во время записи, и если что-то было не так, то приходилось всё делать заново. Обработка делалась на скромном ревербераторе. Помню, там «Машина времени» первый свой альбом записывала.