Читаем Новый Мир ( № 8 2007) онлайн бесплатно
Новый Мир ( № 8 2007)
Ежемесячный литературно-художественный журнал http://magazines.russ.ru/novyi_mi/
Проза / Современная прозаГород
Гол и бос,
А глядится ряженым:
Снег занес
Мировые скважины.
Слеп и нищ,
А глядится гоголем,
Дым жилищ
Небеса потрогали.
Нем и глух,
А глядится хахалем.
В спертый дух
Столько денег вбахали.
Долгорук —
С пряталками, жмурками.
Близорук —
С жмуриками, урками.
На коне
Да на сивом мерине
При луне
Тьма его ощерена.
И блазнит —
Чуриками, чурками.
Динамит
Прячет меж окурками.
…Я его
Сорок лет вынашивала,
Я его
Сорок лет выхаживала
Как герой,
Я его вышагивала.
Как изгой,
Я его оплакивала.
По усам
Я его поглаживала,
К небесам
Я его прилаживала…
…Он роптал —
Кипятком ошпаривал,
Он глотал
Все, что ни нашаривал.
Он собой
Называл Отечество
И с любой
Хороводил нечистью.
Темных сил
Знал чины и звания.
И косил
В страхе наказания.
…Как пить дать —
Можно жить с незримыми,
Но летать —
Только с серафимами!
В психушке
Вот и Андрюшу тоже сгубила, можно сказать, химера.
Мистика окаянная: герой-человекобог.
Кажется, он психиатра принял за Люцифера,
кинулся, повалил, да одолеть не смог.
Друг моей юности, баловень и любимчик, острослов, задира,
а ведь попался на гордости: чуть выпьет — такая спесь! —
кричит:
— Я — гений непризнанный, избранник, светильник мира! —
Так и состарился по сумасшедшим домам, заколот весь…
— Ну, Андрюша, — спрашивает психиатр, —
будем оценивать вещи
здраво? Правде в глаза заглядывать?
Трезвый отчет давать?
Или опять — в Наполеона играть и в Пушкина,
а то и того похлеще —
в Мессию метить, антихристов истреблять?
Или за ум возьмемся? — И пациент так наглядно
что-то на голове своей трогает, собирает в щепоть…
Вот ведь тоже — смоковница: и бесплодна, и безотрадна,
и вероломна, — а жалеет о ней Господь…
Ибо могла же, могла средь зноя и звона
собственным смоквам дивиться, мягкою крыть листвой
и наливаться золотом от Сиона,
Ермона розовым цветом, Фаворскою синевой…
И лишь одна отрада — ждать, сцепляя мизинцы:
в синих бахилах таинственный гость войдет,
к сердцу прижмет, поставит на стул гостинцы:
горечь запить — сок и плоть умягчить — мед.
Тетя Роза
А из раннего детства знаешь, кого я помню?
Некую тетю Розу.
Она жила в бревенчатом доме, с лестницей в скипидаре,
водила нас в зоопарк, читала нам про березу,
которая под окном принакрыта снегом,
учила делать гербарий…
А потом слегла, и мы, дворовые дети,
приходили — там стулья стояли в ряд у самой кровати:
посидим минуты две-три и уже на третьей:
“Выздоравливайте, тетя Роза!”
Такие кисточки у нее на халате!
Сорок пять лет уже, как она умерла
Дом снесли почти сразу.
И мы переехали, и все поросло быльем,
и злые ветры подули,
и серный пролился дождь,
саранча разнесла проказу,
а я все помню ее — на фоне страуса и косули.
И когда о жизни вообще ничего нельзя сказать достоверно —
было ль, не было ль, волною морскою смыло,
выжжено на пожаре, —
милая тетя Роза, вы поступили верно:
жив еще ваш свидетель и цел гербарий!
Поэты
I
Знаешь, мне жаль поэтов:
многие из них сбиваются с панталыку,
заболевают, сходят с ума.
Повторяют со значением:
“Лето” и — прислушиваются,
а потом тянут: “Зима”.
Мертвых на черных погостах расспрашивают
о тайне славы,
&призывают к ответу.
Воздух-оборотень их морочит:
шарф, капюшон, пальто…
И они клянутся, что наконец-то поймали ЭТО:
Бог весть кого, Бог весть что.
Вот и поэт Женя в нищей Гаване
повел на меня полки, снарядил легион:
— Где у твоего Фета о крестьянских бунтах?
Где у него о бомбистах?
И где его Лиссабон? —
Так перессорились поэты Юра и Саша
из-за Некрасова — того еще, который Н. А.
Разгородились стеной.
В восемьдесят восьмом,
в Париже, в гостях у Лосских.
Один говорил: “Он прекрасный!”
Другой: “Ужасный! Дурной!”
II
— Вы верите в литературу?—
спрашивает молодой стихотворец.
А сам, как видно, сильно поиздержался, бедняга,
поистрепался, устал.
— О, — отвечаю, — я никогда ее не поставлю на пьедестал.
Идола из нее не сделаю, ладана не воскурю,
не зажгу восковой свечи,
буйну голову за нее не сложу в чистом поле,
душу не заложу в ночи…
Ибо пагубой пахнет ее ноябрь и цареубийством — март.
Ибо я насмотрелась на ваалов ее и астарт.
Как сживает она со света, как пожирает живьем,
Смотрит осоловело с окаменевшим на плече соловьем.
С потрохами заглатывает все, что дают, c требухой
и из всех сточных потоков всегда выходит сухой.
А подступится к ней новобранец,
одной рукой пистолет сжимая, другой — теребя ус:
“А ну отвечай, старуха,
что там за правила у тебя и секреты,
какие такие тройка-семерка-туз?”
Так она надвинет на лоб чепец, задрожит,
сделает вздох глубокий,
притворяясь, что — угадал: мол, именно так и то…
И он потом всю жизнь собирает текучие строки
в дырявое решето.
Национальная идея
Обжигая, горит в волосах горячий карбункул,
и кусает в сердце тарантул, саднит фурункул,
и гомункул дразнится за океаном, грозит, пузырь,
шут гороховый, перец моченый, моржовый лапоть,
князь блошиный…
Так сунь ему луку, чтоб мог он плакать,
как всамделишный,
как взаправдашнему — завари чифирь.
Что тебе до него? Посмотри — тебе кот наплакал,
и Макар загонял телят…
Что ни холм — оракул,
что ни куст — вития и что ни пень — патриот.
Знай снегирь снегиря, ворона ворону, сорока сороку,
а сверчок — шесток, а телок — хлевок, — тем вернее
к сроку
принакроется снегом, как серебром, береза,
смоковница расцветет.
Жаден, жирен, рыхл чернозем твой и тверд суглинок.
И блажен поэт, и пророк юродив, и странен инок,
и прозрачны воздбухи, и свет рассеян, — так тем верней
обрастает плотью любое веленье щучье:
“Будет так и так!” Оживают корни, трепещут сучья,
и творит Господь детей Себе из камней.
Из болот петровских, степей продувных татарских,
из костей крестьянских, из крепких кровей боярских,
из пределов царских, песков иудейских и бурных вод,
из хозяйств поморских, уделов скитских,
из полей подворских, из пастбищ критских, —
собирает, всем имена дает,
называет ласково:
“Мой народ”.
Собирается кость к кости и сустав к суставу.
Жила с жилой сходится, левой руке и правой
предначертано: этой — запад, а той — восток.
Хищник рыщет, лукавый, как лев, рыкает,
но такой хитроумный хрусталик в глазу сверкает,
словно он достоверно видит, что с нами Бог.
Я не знаю, право, виденье это иль опыт.
Я ложусь на траву, прижимаю ухо к земле и — топот:
то ли это за нами погоня, то ль бунт в аду,
то ль наружу просится клад Кощея,
то ль покойник рвется на солнышко, то ль Идея
Нации — вырастает в моем саду.
По соседству с шиповником и сосною,
только те-то выжить хотят, а эта — иною
тайной дышит и рвется себе сквозь тьму,
чтоб цвести уже там — над небом, над птицеловом,
и с шиповником преображенным, с сосною в новом
да в виссоне белом — приблизиться к Самому.
Наследственность
О, это вовсе не чистый лист — нет, нет и нет! —
а рукопись — мелко исписанная — шелестит,
чревовещает анамнезом: у дедушки — диабет,
у бабушки — варикоз, у сестры ее гепатит,
а там еще и невроз, и суицидный синдром —
говорят, предок по материнской линии в третий раз
резал вены стилетом, и вдруг как гром
грянул голос весьма таинственный, сверкнул серебром:
“Ты меня оскорбляешь, о свинопас!”
…Окно было распахнуто в пустынный сад.
Дверь заперта, лишь занавеска дышала едва-едва.
И с ветхозаветным ужасом проплывала над —
луны безносая голова.
И, по преданию, он тут же упал — ниц —
и помчался устраивать Богу праздник в пустыне,
и там, в скиту,
пел хвалу на наречье ящериц, на диалекте птиц
и на струне мошкары, клубящейся на свету.
И потомок его несмысленный подносит руки к устам:
что же это там за кузнечик стрекочет, кипит, горяч?
В жаркой бурной крови — да что за оркестр там?
