* * *Разве, миленький, все это было со мною,ну а если со мною, то что это было?Вавилонская башня ты, счастье земное, —так беззвучно упала, весь свет завалила.И Терскол, и Дюрсо — разве всё под зловещийскрылось глиняный пласт, троекуровский гравий?Ты умеешь сдвигать невесомые вещитипа чёлки моей и своих фотографий.Что ты хочешь сказать? Я встаю, где стоял ты,и ложусь, где лежал… И огни под Батайском,и Кубань, и Тамань, и миндаль нашей Ялты,и Пенайский маяк, и Никола с Можайском…И дыханье твое, расточённое в мире,претворяет его постепенно — в желанный;так царит в пыльном воздухе, зимней квартирежелтый донник засушенный благоуханный.Ты станичный малец, ястребиное зренье;ты столичный жилец; ты горячий любовник.Помню миг обмирания и восхищенья:с бесконечно прелестным лицом подполковникна прудах Патриарших… Из нас двоих — пленнымбыл не ты, разумеется, не обмиравший,так легко козыряющий встречным военным……Быть пришпиленным к юбке моей не желавший.Истра, Бронницы, и Верея, и Коломна,васильков и цикория в поле цветенье, —раз за разом тебя воплотят неуклонно —все музейные залы, церковное пенье…Надо быть в твою честь по возможности твердой,удержаться в ревущей воронке гигантской,если так же из Крымска твой двести четвертыйбудет в двадцать часов приходить на Казанский.Я должна постоянно следить за собою,не казаться по-вдовьи несчастной и робкойи не плакать над снятой своей головоюв мерзлый день с новогодней конфетной коробкой…
11–14 января 2003.
* * *
Вот только были у меня
Черны виски.
Да у тебя на платье
Были васильки.
Владимир Луговской, «Майская ночь», 1957.Если о плачущих — это теперь обо мне;кроткий, блажен ли и ты под церковным покровом,под оснежённой сосною, в чудовищном сне,не озаряемый больше восходом багровым?..Тип той мужской, роковой для меня красоты,что воплощали, пожалуй, Вавилов и Бунин:чистые, чуточку рысьи степные черты —ты у нас мог быть и кавалергард, и игумен.Яркий лучистый цикорий за створками век —вечный цветок пустырей хуторских и армейских…Как за Высоцким сигал его верный Абрек1,так же пластаюсь я в плазменных волнах летейскихк тайным орбитам, изнанке привычных кулис…Все-то, смешливой, мне было с тобою забава.Рукоплескала, смеясь: «Повтори же на бис!» —слыша, как про Балаклаву сказал «Баваквава».Так же в ночи водосточною жестью гремитветер Петровского парка (прости за цитату!).Я при тебе и не знала, как плачут навзрыд.Жаль, никогда не кричала вдогонку: «Куда ты?»Что ж ты оставил чабрец под настольным стеклом,благоуханную, Господи, эту тельняшку?Ставшую белой на солнце, все более злом,эту штормовку, афганскую эту фуражку…Все nota bene, все птички на книжных полях…Страшным ножом, не забывшим афганские горы(с предположительной вязью «аллах бисмиллях»),остро чиненные «фаберы» и «кох-и-норы»…Светлым донским табаком продымивший усы,длинные пальцы по-детски пятнавший в чернилах,мне не в пример, никогда не боялся грозы.Нитку сушеных грибов позабыл на стропилах……Я неизменно, мой нежный, тихонько в углу —музыку эту, уж точно, не мы заказали.С бражником да игроком не присяду к столу:только начни, а уж полный набор всякой швали.Непобедимый, не будь недоступен и строг,не осуждай за назойливость и за отсталостьбабью… Как будто любимый ушел педагог,а для него лишь старалась, его лишь боялась.
28–31 января 2003.
* * *
«Здравствуй моя милая, дорогая мамочка. Я очень по тебе соскучился и часто плачу по тебе. Мама! в воскресенье у нас будет открытие лагеря. Родителям можно будет приехать. Масаловы поедуд. Приезжай и забери меня. Жду до вторника если во вторник не приедешь в воскресенье не приедешь то во вторник уеду с машинай которая возит того, что захочет обратно или уйду пешком. Дорогу я знаю. Еще раз прошу. Возьми меня отсюда
Юра».
Письмо к матери, В. И. Железниковой, из пионерского лагеря в поселке Джанхот, 1 августа 1953 года.Мир неприбран, подозрителен:а еще бы! — ткнула носомта в свой черный полиэтилен —и заткнись, матрос, с вопросом.Машинально стройность замыслаБожья, плача, отмечаю…Как ребенка, душу вынеслаЮрину, ношу, качаю.Кто тут помнит твой овал лица,золотистые ресницы?Детская твоя чернильницав виде деревянной птицы.В ней зеленая, муароваясоль на каменных чернилах.Вся узорная, кустарная,с головою на шарнирах,слева капелек свечных разбрызг.Кто ее к себе не двигал!Долгий клюв ее ты, что ли, грыз,видно, ручкой тыкал…В зале подзеркальник с зеркалом.Львят на темной рамевидел вдруг, когда позыркивал —притворившихся цветами.…Это год кончины Сталина.За Геленджиком палатасплошь кроватями уставленапионерского отряда.Как попервости ты мучился —вот из писем, наудачу:«Очень по тебе соскучился,часто плачу».Ночью ветер в щель под рамой дул,и в душе тоска сквозная:«Забери меня. Пешком уйду,я дорогу знаю».От расстройства и волненияв письмах две ошибки.Но смирился тем не менее:факельщики, море, читки.Вот поведал ты станичникам(так и август минет!) —стих «К советским пограничникам»хорошо был принят.Ужин с блинчиками, булочками,новых фото глянец.С мальчиками танцевал и девочками«конькобежцы» — танец.Я таким тебя, мой миленький,и не знала бойким:чардаш танцевал, мой маленький,польку-тройку.Из какой-то книги тут про сборсписано советской:«Весело треща, горит костер».Ах же, кот подлецкий……И в Джанхоте бьет ночной прибой,твои камни взмокли.Было время и у нас с тобойпокупать бинокли.Переходы чрез хребет Маркхот,с держидеревом ночевки.Было время чуть не каждый годпокупать штормовки……Консолидой ли, глядичеей,бессемянкой-грушей,мать ушла, во всем величии,бедной агрономшейна поля ли, ко своей волшбе,иль в левады, огороды…«Все равно скучаю по тебе,несмотря на красоту природы».…Восемь факельщиков с факеламиза парадной аркойтьму твою, совместно с ангелами,освещают ярко ль?..…Захмелевший ты, удаленький…Во дворе у нас — граффити:«Оля дура. Юра маленький».Не врубалась. Не взыщите.
8 — 10 февраля 2003.
* * *
Когда я умру, без меня осиротеет моя стоянка
на южном склоне перевала под Свинцовой горой.
Но если есть переселение душ — моя переселится именно туда.
