Читаем Новый Мир ( № 6 2011) онлайн бесплатно
Новый Мир ( № 6 2011)
Ежемесячный литературно-художественный журнал http://magazines.russ.ru/novyi_mi/
Проза / Современная прозаОлег Хлебников
*
ПОД ЗЕРКАЛОМ
* *
*
Мины замедленного действия,
хорошие мины при плохой игре —
это мы, люди.
У, как пугался в детстве я,
увидев в голом нашем дворе
еловые лапочки
в кузове — как на блюде.
Взрывы чаще бывали тихими,
но кто-то за стенкой подняться не мог —
вон в той квартире.
А механизмы тикали
часовые. И только звонок
будил уставших людей
к жизни в опасном мире.
И бежали они на фабрики,
заводы и в пыльную скуку контор —
чтобы нажиться.
Где-нибудь, скажем, в Африке
такое счастье, такой фавор —
на минах пехотных подорванным —
только снится.
* *
*
Жизнь постепенно сводится не к успеху
и неудачам, а только к ее созерцанью.
Активная жизненная позиция — типа сверху —
это для тех, кто свои бестолковые знанья
хочет отдать молодежи — для отрицанья.
Жизнь постепенно сводится к сумме привычек,
после чего вычитанье их неизбежно.
И появляются новые — типа окрестных птичек
хлебом засохшим кормить и вставать прилежно
в пять, хоть бежать уже никуда не нужно.
Жизнь постепенно сводится к воспоминаньям
о том, что она была — и еще осталась.
Надо б ее угостить, окружить вниманьем,
пока не пришла с сумою склерозная старость,
которая не сумеет и эту малость.
Жизнь постепенно сводится к осени, лету,
весне и зиме — так уже в детстве было.
А если движения вспять у времени нету,
надо, чтобы мгновение остановила
нам неизвестная, но и желанная сила.
* *
*
По ночному галечному пляжу
ковыляет длинное пальто —
к счастью, мимо. Чуждое пейзажу,
я не знаю, что оно и кто.
Мне бы догадаться — уж полвека
с лишком (слишком?) на земле живу.
Да не утруждаюсь. А калека
за собой сгущает синеву.
Может, бомж, но кажется — бомжиха,
никакая, говорю, не смерть!
А идет неотвратимо тихо —
по-другому ей и не суметь.
До кого-то все же доберется,
но, твержу, не до моих родных! —
спят они. И до восхода солнца
опасаться нечего за них?
Глядя в небо, усыплю тревогу
вечную — о том, что предстоит,
и на темную ступлю дорогу —
там, за нею,
Млечный Путь открыт.
Поколение отцов
Карапузы преклонных годков,
в детство впавшие статью и сутью
и ужимок своих, и прыжков… —
вы мне солнышко нарисуйте!
Как светило оно вам, когда
еще пятнами не покрылось,
и в реке ключевая вода
под косыми лучами искрилась…
Вы застали тот Божеский мир,
что задуман был Им и завещан.
Только мы износили до дыр
дорогие отцовские вещи.
А оставили так, пустяки,
своим детям и внукам похожим,
из чего ни избы, ни строки,
ни шинели построить не можем.
Сосед по Переделкину
...последних паутинок блеск,
последних спиц велосипедных..
Сердце стучало слева, а рядом — справа —
билась другая жизнь — не на жизнь, а насмерть
и улыбалась мне, как былая слава,
та, на которую выправлен вечный паспорт.
Эта другая жизнь не давала покоя —
все-таки надо сделать что-то такое,
чтобы на равных с ней толковать с богами —
были ж мы рядом под и за облаками!
— Вот отправляюсь за рифмами, — вы говорили,
как бы оправдываясь и смущаясь явно.
Я ж уходил в другую сторону — или
в сторону от себя и от вас подавно.
А
Вот бы на них уехать в дальние дали —
лучше б туда, где рифмуется с небом море…
Лучше туда, где мы бы не умирали.
* *
*
Раннее пробуждение, потом одинокий путь
с чужими людьми в близком и потном соседстве.
Бросили тебя старшие, не дали глазом моргнуть —
и сиротливо, словно в счастливом детстве.
Тело везешь куда-то, а душа твоя за спиной —
с кем-то и с чем-то еще не рассталась, видно.
Сам ты размазан в пространстве, но время встает стеной,
и от бессилья горько и даже стыдно.
Это идет репетиция отъезда навсегда.
Друзья и родня тебе передали б опыт.
Жалко, что их не слышишь, — оборваны все провода,
а от деревьев — только неясный ропот.
Вот потому и приходится туда отправляться, где
не ждут тебя и живут, неродному внемля.
Верю, что будет прохладней в легкой небесной воде,
будет теплей вблизи с ушедшими в землю.
* *
*
Тучна египетская ночь.
Стоит в пустыне пирамидой.
И видел я — она точь-в-точь
нагромождалась над Тавридой.
Над бледной родиной моей
сливалась с дымом и гудками.
И над Европой рой огней
лепился к ней, но падал в камни
и разбивался. Эта тьма —
египетское наказанье!
Полны вселенной закрома
лишь ею. Мы едим глазами
ее десятки тысяч лет —
земные звери, люди, птицы…
В ней можно только раствориться
или, оставив темный свет,
сгореть и сладким дымом взвиться
туда, где даже ночи нет.
* *
*
Василий Петрович Петров,
спасибо — поставил скамейку
и рюмку с яйцом.
Для воров
все это, по счастию, мелко.
А я вот сижу у тебя
с большой благодарностью в сердце:
спасибо, молчишь, не грубя,
на все мои фуги и скерцо.
Ты лет скоро тридцать молчишь,
а все ж приходить к тебе будем.
Ты не был Мальчиш-Кибальчиш,
но дорог оставшимся людям —
салют!..
Не пример ли ты мне,
сгубившему дом и семейку?..
Когда отгрешусь, на земле —
кладбищенской, скрытой во мгле —
поставьте хотя бы скамейку.
Под зеркалом
Мальчонка уже полстолетний,
от “до” и до нового “от”
прошедший… Но, нет, не последний
в стране рифмователь пустот…
Ведь это же я, Боже правый!
Я-я! — как сказали бы те,
кто нашу сторонку державой
не видели по темноте.
“Я-я” —
Ужели вон тот мне — “Я-я”?
Мне — с выходкой полуседого,
тупого убийцы себя?
…Он ходит по мне и не знает,
что ходит по мне, — потому,
что лишь выживанием занят
и легче прожить одному.
Стихи со снотворным
Сколько еще потерять
жизней мне предстоит?
Где научиться опять
мягко судьбу стелить?
Снова снисходит заря,
снова все хорошо.
…Первое сентября,
в школу я не пошел.
* *
*
Последняя иллюзия, что плоть
еще немного — и сольется с миром.
Хоть с морем. Хоть с дождем. И это вплоть
до старости глубокой в доме милом.
Еще немного — тыща мелочей
и совпадений чуда и погоды:
ну, чтоб не холодней, не горячей
и сущее не все покрыли воды.
Еще немного — это вдруг, легко
от плоти погрузневшей отрешиться,
чтобы вкушать отдельно молоко
галактики
и мясо
синей птицы.
ТАНЯ МАЛЯРЧУК
*
ЗВЕРОСЛОВ
Thysania agrippina (Мотылёк)
1
На мироновском вокзале особенно красиво в это время года. Кто был здесь в конце мая — тот знает. Тот наверняка это чувствовал — будто стоишь чужаком посреди какой-то монументальной венской площади, широкой, белой и мраморной. Вокруг — множество незнакомых людей с тюками, цыганские таборы с колясками, мешками и замурзанными детьми, вспотевшие от неожиданно жаркого солнца милиционеры, здесь же две мусорные урны, из одной валит густой дым (это как раз занялась твоя незагашенная сигарета), вдоль низкого заборчика тянутся аккуратно покрашенные скамейки, внизу — торжественно белые, послепасхальные бордюрчики, есть и шесть-семь абсолютно идентичных киосков с пивом, “сникерсами”, — ну и, как водится, пирожки с картошкой.
Они непременно должны быть — эти пирожки. Их продаёт, как правило, какая-нибудь толстоватая, ничем не примечательная женщина лет сорока, хотя, впрочем, её возраст не имеет абсолютно никакого значения.
