<p><strong>Юбилейная ода</strong></p>![]()
ЮБИЛЕЙНАЯ ОДА
Семидесятипятилетний
младенец вышел из пелен,
наветов не боясь, ни сплетней,
не заголублен, убелен
5 сединами, суров и весел.
Огонь из распаленных чресел
в порыве праведном сперва
вспорхнул — и голову повесил,
но, встав на место, голова
10 подъемлется на подвиг снова.
Пускай от Рождества Христова
последний, наступая, год
тысячелетия второго
несметные даров и льгот
15 подносит множества на блюде
с каймою голубой, во груде
которых выбирать вольно,
внимания на то, что люди
несмысленные все равно
20 рекут, не обращая слишком.
О новый мир! своим умишком
живи безоблачно, презрев
писк, полевым присущий мышкам,
и — львам ливийским сродный — рев, —
25 при всем несходстве оба дики.
Хвала Всевышнему Владыке!
провидящему наперед:
зачем волнуются языки,
о чем безмолвствует народ,
30 какая победит идея.
О благе подлинном радея,
Господня данница — борьба —
ни эллина, ни иудея,
ни властелина, ни раба
35 не различает на широком
пространстве царства, где пророком
один становится изгой;
преображаясь ненароком,
небес избранником — другой;
40 творится праведником третий.
Сквозь толщу двух тысячелетий
ты, новый мир, как старый миф,
из тесных выпутавшись нетей,
кору земную проломив,
45 возрос и вспыхнул пышным садом,
где горький плод и сладкий рядом,
где ум соседствуют и чушь,
как ночь со днем и жар со хладом, —
священной связи не нарушь!
50 единство сохраняя цели.
В начале мира, при конце ли —
всегда неравнодушных муз
сладкоголосо хоры пели,
печалей облегчая груз;
55 на поиски пускаясь поза-
вчерашних дней, из недр навоза
таскали жемчуг петухи, —
стихов рифмованная проза
и прозы вольные стихи
60 да не грозят тебе потопом!
Ямбическим четырехстопом
я возглашаю, не пою,
к обратным прибегая тропам:
тебе ли, новый мир — в бою
65 неторопливый вождь, невесте
жених нетерпеливый — вместе,
за: “Возродись или умри
для жизни вечной!” — не из лести
знамена, звезды, октябри,
70 народов дружбы пальму дали?
Так на суворовской медали
написано: “Сим победих!” —
без продолжения, но дале
развенчивает оду стих —
75 созвучный первому — последний.
М. А.
<p><strong>Последний коммунист</strong></p>![]()
ПОСЛЕДНИЙ КОММУНИСТ
ВАЛЕРИЙ ЗАЛОТУХА
Повесть
Глава первая . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .1
Глава вторая . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .2
Глава третья . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .3
Глава четвертая . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .4
Глава пятая . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .5
Глава шестая . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .6
Глава седьмая . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .7
Глава восьмая . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .8
Глава девятая . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .9
Глава десятая . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .10
Глава одиннадцатая . . . . . . . . . . . . . . . . . . .11
Глава двенадцатая . . . . . . . . . . . . . . . . . . .12
Глава тринадцатая . . . . . . . . . . . . . . . . . . .13
Глава четырнадцатая . . . . . . . . . . . . . . . . . .14
Глава пятнадцатая . . . . . . . . . . . . . . . . . . .15
Глава шестнадцатая . . . . . . . . . . . . . . . . . . .16
Глава первая
ВОТ МЫ КАКИЕ!
1
Cамолет свалился на голову — беззвучно выпал из низких немых облаков, растопырив, как кошка лапы, колеса шасси. Грузно ударившись о мокрый бетон, он взревел, жалуясь и страдая, но скоро замолк, помертвев, став просто железом.
Незамедлительно к его толстому боку прилепились два трапа, и по заднему стали спускаться немолодые, но стройные, хорошо одетые, с мягким загаром на лицах, улыбающиеся господа, которых дожидался внизу длинный аэропортовский автобус; передний трап оставался пустым. Тому, кто должен был выйти из открытой двери первого салона, предназначался стоящий прямо у трапа розовый “роллс–ройс”, изящный и церемонный.
Но почему–то из первого салона никто не выходил...
За “роллс–ройсом” стоял огромный, черный, с тонированными стеклами, несколько зловещий “шевроле–субурбан”. Рядом прохаживались и недружелюбно поглядывали по сторонам широкоплечие парни со стрижеными затылками и устрашающе мощными шеями — все в черных двубортных костюмах. Поставив ногу на подножку “субурбана”, что–то кричал в трубку мобильного их начальник — пожилой, седой, пунцоволицый. Он кричал и от крика еще больше пунцовел лицом.
А из первого салона так никто и не выходил...
Седой кричал, парни нервничали, напряжение росло. Только господа из второго салона продолжали улыбаться и смотреть на пустой трап, на парней, на “роллс–ройс”. Иностранцы — они улыбались даже тогда, когда седой вдруг громко и хлестко выматерился...
И одновременно в темном овальном проеме появился тот, кого все ждали. Это был мальчик... И это ему предназначался розовый “роллс–ройс”, и это его собирались охранять бравые секьюрити, и это к нему бежал Седой с невесть откуда взявшимся огромным букетом цветов в руках...
Выходил он как–то странно, боком, словно не желая этого делать, — его буквально выдавливал сзади здоровенный охранник с коротким ежиком рыжих волос, в маленьких черных очках.
Невысокий, хрупкий, он был очень красив, этот мальчик или, точнее, юноша, похожий на мальчика. Его можно было бы даже назвать смазливым, если бы не глаза — не по годам серьезные и усталые. Он был одет в нелепую красную курточку с вышитыми золотом на нагрудном кармане тремя горными вершинами, в узкие короткие брюки и в большие, похожие на клоунские, ботинки.
Загадочный юноша задержался на верхней площадке трапа, вдохнул сырой, пахнущий жженым керосином воздух, криво улыбнулся и легко и беззвучно, словно полетел, побежал вниз.
2
За открывшимися воротами аэропорта их дожидался гаишный “форд”. Включив проблесковые маячки и взвыв сиреной, он повел “роллс–ройс” за собой. “Субурбан” шел последним. Сидящие в нем парни молчали, сжимая в руках черные автоматические винтовки.
Седой расположился в “роллс–ройсе” рядом с водителем в форменном черном кителе и такой же фуражке с лакированным козырьком. Расстегнув плащ и вытирая носовым платком лицо и шею, Седой шутил и сам же смеялся. Водитель, однако, оставался невозмутимым, ни на мгновение не отвлекаясь от дороги.
Молодой человек сидел в углу, маленький и неприметный. Из–за глухой прозрачной перегородки он не слышал шуток Седого, да они его, похоже, и не интересовали. В глазах молодого человека были усталость и безразличие.
Они не стали въезжать в Москву, но внимательно и молча смотрели на нее, пока Москва была видна: парни с винтовками, Седой, даже водитель “роллс–ройса” коротко глянул назад.
Москва была огромная, зловещая, живая.
А молодой человек смежил веки — Москва его не интересовала.
На Симферопольском шоссе гаишный “форд” сменила гаишная же “Волга”, и они взяли направление на юг.
Время от времени молодой человек открывал глаза и равнодушно, бесстрастно смотрел в окно, за которым появлялись и исчезали в сереющем воздухе приметы убогой российской жизни: бесцветные поселки с черным дымом из трубы котельной, безлюдные, словно вымершие, деревни, бабы, торгующие по обочине чайниками, полотенцами и рыбой.
В одном месте их маленькая колонна сбавила скорость почти до нуля — на дороге горел, чадя, перевернутый автомобиль, сгрудились машины и озабоченные люди. Седой постучал в окно перегородки, стал показывать пальцем на происходящее и что–то кричать, радуясь аварии, как ребенок. Молодой человек лишь мельком взглянул туда, а потом внимательно посмотрел на Седого и усмехнулся краешками губ.
